Журавль в клетке - Наталия Терентьева

Я подождала, пока он переварит мой приход, придумает, как себя вести и что делать дальше. Он действительно посидел так еще минуту-другую, вздохнул, постучал рукой около себя и сказал:

– Садись, Маш, посидим.

Он звал меня Машей в первый год нашей любви. Я была тогда счастлива, глупа и самонадеянна. Наверно, потом и дочку так назвала, в честь того года любви. Маше-то, скорее, пошло бы другое имя, какое-нибудь роскошное: Александра, Виктория, Елизавета – что-нибудь такое звучное, многосложное. Хотя, когда Маша особо зарывается и просит называть ее по имени-отчеству, я радуюсь, что демократичное и труднопроизносимое сочетание Мария Игоревна мешает ей почувствовать себя царствующей королевой, а ей иногда этого очень хочется.

Я присела и стала смотреть на томного Соломатька. Он аккуратно промокнул слезинки в обоих глазах по очереди и негромко высморкался в темно-синий наглаженный платок Наверно, у него, как в прежние времена, в любом кармане можно было найти по носовому платку. Платочки и начищенные ботинки – этим ограничивалось чистоплюйство Соломатька, но впечатление производило. Особенно вовремя подсунутый расстроенной девушке аккуратный мужской платок, с еле уловимым ароматом хорошей туалетной воды.

* * *

Почему считается, что все женщины – актрисы? Может быть, потому, что это, как и многие другие мифы человечества, придумали мужчины, пока женщины продолжали род человеческий, вынашивали, выкармливали, выращивали. Надо же было им, мужчинам, чем-то заняться в перерывах между войнами. Так и появился, в частности, этот глупый миф. А на самом деле – куда там женщинам в актерском мастерстве до мужчин! Даже половины моих знакомых мужчин хватило бы, чтобы создать театр с сильной, разноплановой мужской труппой. Как в Древней Греции, к примеру, или в японском театре кабуки. Нашлись бы и комедианты, и трагики, и гениальные артисты для выхода, которых хватает на одну-две фразы, но зато как сказанную!..

Я со сложным чувством наблюдала, как Соломатько из одной нарочитой позы перетекает в другую – то лежа подбоченился, то подперся рукой, при этом подбородок его чуть съехал набок… Стало неудобно – он перевернулся на другой бок, щелчком смахнул невидимую соринку со свитера и, наконец, горько вздохнув, сказал:

– Знаешь, Машка, о чем я жалею?

– О чем?

– О том, что в баньке в первый вечер не попарился. Настроение было не то, и пива мало в холодильнике.

Я даже не сразу поняла, о чем он говорит.

– Ну… попарься сегодня. Вот прямо сейчас иди и парься.

– Нет… сейчас уже не могу. Сейчас – если только с тобой… А с тобой нельзя – дочку Машу стесняюсь. Вот ведь черт, незадача какая…

Я покачала головой:

– Да… Слушай, мне кажется, тебе надо профинансировать спектакль и сыграть в нем главную роль. Что-нибудь из жизни чаек. Или журавлей. Ты как?

– Тогда уж пингвинов… – Соломатько слегка хлопнул себя по животу. – Ой, Машка. Ты все такая же… Ничуть не изменилась. А почему журавлей-то, кстати?

– Потому что в клетке.

Соломатько засмеялся:

– Да все наоборот! А еще людям голову дуришь по телевизору. В клетке – синица. А журавль… – Соломатько махнул рукой в сторону окна и, увидев там медленно шагающую по освещенной тропинке Машу, пригорюнился. – Хреново все как-то. Вот поверишь ли, Маш, было бы из чего – застрелился бы.

Я вытащила из огромного набедренного кармана Машиных брюк все Тот же обрез, сделанный нашим соседом-умельцем из ружья моего прапрадедушки.

– Это, конечно, не браунинг и не кольт. Но впечатление, как ты уже знаешь, производит.

– Зараза… – процедил Соломатько.

– И один патрон здесь есть точно, – миролюбиво продолжила я.

Соломатько с сомнением переводил взгляд с меня на обрез и обратно.

– Что-то вы, девчонки, чудите… – Он не договорил, потянулся было ко мне, зазвенел ошейником, свободно болтающимся на его руках, и опустил руки. – А если не попаду?

Я удивилась – когда только Машка успела ему опять надеть ошейник? Или он сам накинул его, для пущей убедительности своих страданий?

– Смотря в кого ты стрелять собрался. Если в меня, то точно попадешь. А если в себя – то, разумеется, тебе одного патрона не хватит.

– Вот и я думаю. Так что подбавь… – Соломатько посмотрел при этом почему-то на мою грудь, сначала на одну, потом на другую и обратно, чему-то своему кивнул, – м-м-м… патрончиков.

– Считай, что это упрощенный вариант русской рулетки, для особо смелых. – Я убрала обрез обратно в карман.

Соломатько хмыкнул:

– А где же знаменитый трофейный пистолет, из которого любила постреливать наша экзальтированная бабушка, гроза всех ветеранов Куликовской битвы?

Моя бабушка не настолько дряхла, – строго заметила я и поправила обрез, как-то уж слишком фривольно торчавший из оттопыренного кармана на моей ноге. Я решила не разочаровывать его и не говорить, что пистолет я давно от греха подальше подарила нашему очередному жениху. – И пистолет ей еще пригодится. Соломатько улыбнулся:

– Извини, Егоровна…

– Не извиню. Вот смотри, Соломатько, нашей дочери уже пятнадцать лет, а ты мне так родственником и не стал.

– Почему это?

– Думаю, потому, что в паспорте у тебя другое написано. Что нет у тебя таких родственников, как мы с Машей.

– Откуда ты знаешь? – попробовал взъерепениться Соломатько, но я поняла, что попала в точку.

Поменял, видно, папочка паспорт, в котором Маша была записана его дочкой.

Чем-то Соломатько сейчас меня уел, а чем, я сама еще не поняла, и зло продолжила:

– Не боишься, что воспользуюсь сейчас твоим зависимым положением и дам по морде? Вот этим вот обрезом… За всю мою неудавшуюся личную жизнь.

– А у тебя не удалась личная жизнь, да, Машка? – откровенно обрадовался Соломатько. – За бабушку на самом деле извини. Как она, кстати?

– Нормально. Туфли новые недавно купила, с прозрачными каблуками. Чтобы к Маше на годовой концерт идти, во всеоружии… Ты мне зубы не заговаривай. Будешь стреляться?

Соломатько протянул ко мне руки.

– Сними, пожалуйста, эту дрянь.

– Не могу. Маша рассердится. Соломатько продолжал молча тянуть ко мне руки. Я присела около него и с трудом расстегнула ошейник. Он потряс кистями, на которых отпечатались шипы от ошейника, и неожиданно схватил меня за щиколотки. Я подождала, что будет дальше. Соломатько ничего не говорил и больше ничего не делал, просто держал меня за щиколотки. Крепко и равнодушно. Как он делал всегда.

Я постояла так минуту-другую, а потом сказала:

– Этого не может быть, Игорь.