Суета Дулуоза. Авантюрное образование 1935 - 1946 - Джек Керуак

Креном по американской ночи. Затем наступает Благодаренье, и меня одиноко тянет домой, к индейке, кухонному столу, но в этот день надо пять часов работать, но тут мне в тараканью дверь с видом на каменную стену стучат: открываю: там здоровенный идеалист кучерявый Саббас Савакис.

«Я подумал в такой день приехать к тебе, он же вроде как должен какое-то значение иметь касаемо благодарностей».

«Очень здорово, Саб».

«Ты чего бросил Коламбию?»

«Ненаю, просто надоело об углы биться… Спортсменом-то быть нормально, если думаешь, будто из колледжа что-то получишь, а мне просто не кажется, что я от колледжа что-то получу… Я тут новый рекорд поставил по прогулам, как я тебе писал… Тьфу ты, ненаю… Я хочу писателем стать… Погляди, какие я тут рассказы пишу».

«Это просто как грустное кино с Бёрджессом Мередитом, – говорит Сабби, – ты и я одни на День благодарения в этой комнате. Пошли кино поглядим?»

«Клево, я знаю, в „Камео“ хорошее идет».

«Ой, это я видел».

«Ну а я нет».

«Ты какое не видел?»

«Я не видел то, что идет в „Олимпии“».

«Ну, ты тогда иди в „Олимпию“, а я пойду в „Камео“. Так полагается бросать старину Сабби в День благодарения?»

«Я этого не сказал, пошли сначала поедим… какое кино захочешь посмотреть, то иди и смотри. А я пойду смотреть то, что я хочу».

«Ох, Загг, жизнь грустна, жизнь…»

«„Жизнь крута и безобманна“, мне кажется, твой Уордсуорт сказал».[16]

«Знаешь чего? У моей сестры Ставрулы новая работа, мой брат Элия за это лето подрос на три дюйма, мой брат Пит – сержант Квартирмейстерской службы, у моей сестры Софии новый хахаль, у моей сестры Ксанти новый свитер ручной вязки от моей невестки, очень красивый свитер, отец мой – слава Богу, мать сегодня готовит громадную индейку и наорала на меня за то, что я поехал к тебе в Хартфорд, а мой брат Марти подумывает пойти на службу, а мой брат Джорджи получает почетные грамоты в старших классах своих, а мой брат Крис подумывает, не бросить ли ему лоуэллское „Солнце“ и не пойти ли тоже в армию. Вернулся б ты в Лоуэлл да писал бы о спорте в лоуэллском „Солнце“?»

«Я хочу писать „Поверху «Андервуда»“. Слыхал когда-нибудь о старой шлюхе, из которой тыща шипов полезла, как из дикобраза, вот сколько рассказов у меня валит из ушей».

«Но надо ж отбирать».

«Где жрать будем?»

«Пошли к прискорбному обеденному лотку и возьмем индюшачьего особого на голубой тарелочке, а ты захватишь карандаш и бумагу и напишешь про это Сароянов рассказ».

«Ах, Сабби, большой ты старина Сабби, как я рад, что ты приехал навестить меня в День благодарения…»

«Что-то из этого получится, – говорит он, чуть не плача. – Джеки, ты ж должен был стать большой звездой футбола и ученым или как-то в Коламбии, что привело тебя в эту грустную комнату с этой грустной печатной машинкой, с твоей измученной подушкой, твоими голодовками, твоей робой, что вся в тавоте… ты взаправду уверен, что именно этим хочешь заниматься?»

«Это не важно, Саб, ты чего мне сигару не привез? Это не важно, потому что я тебе покажу – я знаю, что делаю. Родители приходят и уходят, школы приходят и уходят, но что ж рьяной юной душе делать супротив стены того, что они зовут реальностью? Небеса разве покоились на решеньях престарелых дурней? Разве Старцы говорили Агнцу, кого благословлять? – Так складно я не говорил, конечно, но похоже. – Чьи очи размышляют в невымолвенном Да? Кто может сказать окровавленному Барону, как следует проступать со бздовой Америкой? Когда это юноше Нет годится ответом? И что есть юноша? Роза, лебедь, балет, кит, крестовый поход фосфоресцирующих рыбьих деток? Сумах, растущий у путей Бостонско-Мейнской? Нежная белая рука в дитяте лунного света? Потеря милостынного времени? Горшок херотени? Когда предки скажут, что настало время Блага Дарения, и на болоте свет индюшки, и индейская кукуруза, которую носом чуешь, и дым, ах, Сабби, напиши-ка мне стишок».

«У меня тут как раз завалялся один; слушай: „Вспомни, Джек, чтоб мы / не потеряли / Помнишь, Джек, закаты / что мерцали на / двоих смеющихся, плывущих / вьюношах / О! как давно / Помнишь туманы / ранней Новой Англии / солнце било сквозь / деревья и светлицы / Красоты“. Видишь? И еще: „Заря, цветы, что ты / принес домой / маме, а потом опять / опять к реализму“…»