Ночной гость - Фиона МакФарлейн

– Я был таким снобом.

– Ты был чудесным. По крайней мере, я так думала.

– Ты сама была чудесной, – сказал он. – Но очень молодой.

И как будто она по-прежнему была настолько молодой, чтобы обидеться на обвинение в молодости, она сказала:

– Теперь ты гораздо старше моего отца тогда. – (Ричард добродушно улыбнулся.) – Знаешь, я ругала тебя на хинди, – продолжала она. – Я думала, ты меня не понимаешь.

– Я понимал, – ответил Ричард. – Твоя мать тоже понимала. Она научилась хинди от слуг.

– О господи!

– Когда мы молодые, нас видно насквозь.

Рут ужаснулась за себя в молодости. Должно быть, Ричард все время знал, что она в него влюблена. Достаточно было посмотреть хотя бы раз на ее преданное лицо.

– Но ты перестала ругаться, когда я стал лучше говорить на хинди, – сказал Ричард. – Я помню день, когда ты поняла, что я знаю его лучше тебя. Ты услышала, как я говорил с пациентом.

Фрида принесла им чаю; на тусклое, неразличимое в тумане море падал дождь.

– Ты когда-нибудь была в Индии? – спросил он. – (Рут не была.) – Я был дважды и в первый раз попробовал говорить на том, что осталось от моего фиджийского хинди. Они понимали одно слово из пяти.

– С тех пор я так ни разу и не была на Фиджи, – сказала Рут.

Она знала, что Ричард там был, потому что лет через пять после того, как ее родители вернулись в Сидней, он прислал ей открытку, проштемпелеванную на Фиджи. Фотографию отеля «Гран пасифик», на которой было написано: «Я скучаю по моим фиджийцам – по твоим родителям и тебе». Она уже была замужней женщиной с детьми, но все еще была способна размышлять о том, имеет ли открытка с отелем какое-либо отношение к поцелую на балу. Ужасно разволновавшись, она спрятала открытку от Гарри.

– Почему?

– Сначала не было денег, – ответила Рут. – А потом, когда они у меня – у нас – появились, было столько разных мест, куда можно было поехать.

– В том, чтобы не возвращаться, есть смысл. Так прошлое лучше сохраняется в памяти.

– Тогда тебе не надо было приезжать, – засмеялась Рут. – Теперь я не сохранюсь в твоей памяти.

– Сохранишься, – заверил Ричард. – Я прекрасно помню тебя подростком и не смогу забыть.

– Что ты помнишь?

– Давай посмотрим. Я помню, что ты прочла «Улисса» быстрее, чем кто-либо еще в этом мире.

И тогда Рут вспомнила, как читала «Улисса», которого Ричард высоко ценил и привез с собой из Сиднея. Она была полна решимости его прочесть и никогда еще не трудилась так упорно. Она также вспомнила, как они с Ричардом обсуждали вопрос о том, есть ли Бог (она говорила «да», он «нет», хотя оба признались, что испытывают сомнения, тогда она впервые поняла, что сомневается). И еще она вспомнила, как в страстном стремлении оценить Баха полюбила Моцарта и годами стыдилась этого только из-за того, что Ричард не любил Моцарта, пока где-то не прочла, что Авраам Линкольн его любил. И она с наслаждением начала обнаруживать собственное мнение. Она прочла о Линкольне и Моцарте в купленной Гарри биографии Линкольна, которую он так и не прочел. Нет, это Джеффри купил ее для Гарри и подарил ему на Рождество. Еще был отрывок из Одена, который она любила, – песнь Калибана в длинной поэме, название которой она забыла, – и она заставила Ричарда прочесть его вслух, там была строка «беспомощно в тебя влюблен», после которой он сделал паузу. Она была охвачена надеждой. Несомненно, несомненно, думала она, когда он замолчал. Потом он продолжил чтение, и позже во время разговора, всего несколько дней спустя, Рут поняла, что он ничего не помнит, и разозлилась на то, что влюбляется в мелочи, не имеющие смысла. Где это все хранилось, пока она без малейших усилий старалась это забыть? Она сидела, трепеща от благодарности к своему мозгу, этому несговорчивому органу.

– Сейчас ты кажешься совершенно счастливой, – заметил Ричард.

Рут наклонила голову, но быстро подняла и посмотрела на него.

– Я счастлива, – призналась она. – Прости, утром я была не в настроении: меня расстроила погода.

– Погода превосходная, – сказал он.

Когда она в последний раз слышала от Ричарда слово «превосходный»? Он доверчиво смотрел на нее. Если бы в девятнадцать лет ей сказали, что, для того чтобы он так на нее смотрел, должно пройти больше пятидесяти лет, она была бы убита горем. Теперь она всего лишь испытала легкую печаль, и это было вполне терпимо и приятно. Она погладила Ричарда по руке.

Фрида затихла на кухне, – возможно, она подслушивала. Ричард вспоминал запах патоки у сахарных заводов, а Рут рассказала ему, как мать взяла ее с собой в сахарный город недалеко от Сулы, чтобы играть в бридж-контракт с женами сотрудников «Колониал шугар рефайнинг»[3]. Они сидели за маленькими столиками, пока их дети ели булочки с сосисками и ячменные лепешки, и потому что отец Рут не служил в компании – вообще не имел к ней отношения и даже не был государственным врачом, – некоторые из них не хотели с ней разговаривать. Это был единственный раз, когда ее мать играла в бридж.

– Моей матери это пришлось бы по нраву, – заметил Ричард. – Я думаю, она бы прекрасно себя чувствовала в одном из этих маленьких сахарных городков с их строгой иерархией. Она взяла бы его штурмом.

– Для этого надо быть безжалостным.

– Она и была безжалостной. Однажды школьный приятель моего брата пригласил его к себе на день рождения, но брат заболел и не мог пойти. Мне было тогда лет восемь, а ему лет десять. Мать решила выдать меня за брата, потому что ей хотелось ближе познакомиться с родителями мальчика, у которого был день рождения. Дело в том, что ей необходимо было получить приглашение к ним в дом и эта вечеринка была единственной возможностью туда попасть… Итак, мы прибыли туда, и другие дети, конечно, знали, что это я, а не мой брат, но мать упорно называла меня Джеймсом, и в конце концов они тоже начали меня так называть.

– Но почему она так поступила?

– Это были очень состоятельные люди со связями. У них был огромный дом. Я помню, что был вынужден подчиниться. Мать ужасно дорожила такими приглашениями. После этого она могла позвать их к себе.

Эта история огорчила Рут, и ей захотелось забыть о ней. Ей было неприятно, что Ричард сравнивает свое детство с ее. Его детство прошло в Сиднее, среди темно-коричневых кирпичных домов, паромов, собак на привязи, женщин, развешивающих выстиранное белье на натянутых квадратом веревках в квадратных садах.

Ричард наклонился вперед:

– Какое облегчение, что нам не надо больше беспокоиться о таких вещах! Моя жена обычно жаловалась на случайность всего происходящего, но я предпочитаю подобный ход вещей. А ты? В конце концов Киоко прекрасно поладила с моей матерью.