Йод - Андрей Рубанов

Там, в Москве, на родине, я никому не был нужен, кроме своей семьи, – я приехал туда, где был нужен. Мне сказали: ты нужен, давай к нам; я кивнул. Мне нравится, когда я нужен.

Приехал, потому что меня ожесточило предательство бывшего друга. Почти год я размышлял о казни, готовился стать убийцей, и, когда мне предложили поехать туда, где убивают каждый день, в больших количествах, где смерть повсюду, я недолго думал. Ближе к смерти, еще ближе, совсем близко; к черту Михаила, к черту чемодан с деньгами, с этим как-нибудь потом разберемся.

Отсидеть три года, остаться нищим, разочароваться в людях и уехать на Кавказ – по-моему, вполне логичная последовательность событий. Слишком сильно звенело в моей голове после оплеухи, которую отвесила судьба, – что делать? Естественно, напроситься на новую оплеуху.

Приехал еще и потому, что вдруг затосковал. Пока я сидел по тюрьмам, жизнь изменилась. Меня посадили в девяносто шестом – тогда каша еще вовсю заваривалась; спустя три года ее уже доели и ложку облизали. Публика осмелела и расслабилась. Угловатым кроманьонцем я ходил вдоль ярких витрин, наблюдая, как субтильные чувачки в галстучках элегантно добывают из банкоматов хрустящий лавандос. Москва стала городом расслабленных. Менты обращались ко всем на «вы». В трех кварталах от моего дома открылся клуб для педерастов.

Спустя месяц после освобождения меня занесло в сберегательный банк, понадобилось проделать какие-то элементарные финансовые действия, квартирную плату внести или что-то подобное. Черный кожаный реглан, черные джинсы, руки в карманах, небритый, набыченный, подъехал на дорогом авто – вдруг какой-то неопрятный потный человек попытался жирным локтем меня отодвинуть. Шепелявил, что он «раньше занимал». В девяносто первом я б ему сразу дал в лоб. Молча. В девяносто третьем он бы испарился от одного моего взгляда. Пусть бы он и «занимал» – но локтем меня все-таки не надо. Зачем локти, если есть язык? Чрезвычайно озадаченный, я не произнес ни слова. Понял, что в девяносто девятом году уже опять никто никого не уважает. По крайней мере в Москве. Времена городских ковбоев закончились. Обладатель машины с тонированными стеклами больше не считается продвинутым гражданином. Выходит, я зря боролся. Всю жизнь бежал от дураков и деньги пытался сделать в том числе для того, чтоб не иметь дела с дураками, и вот опять меня к ним прибило.

Пришлось улететь туда, где все проще и честнее. Где молодого мужчину нельзя просто так толкнуть локтем.

В первую нашу встречу Бислан сформулировал мою задачу просто:

– Будешь ходить в хорошем костюме и рассказывать всем, что чеченцы – не дикие звери, а цивилизованные люди.

Почему им понадобился именно я? Очень просто: Бислану понравилось, как подсудимый Рубанов вел себя на процессе. Подсудимый Рубанов говорил красиво и убедительно. Кстати, не врал. Судьи, адвокаты и прокуроры внимательно слушали подсудимого и с уважением на него поглядывали. 8

Бывший журналист, формулирует веско – что еще нужно для пресс-секретаря?

Мой шеф и работодатель словно бы вышел из инкубатора, где выращиваются первоклассные современные политические деятели. Если бы я был Дудаевым, я бы тоже продвинул такого парня. Умный мужчина, Бислан еще в начале девяностых понял, что Москва не позволит Чечне отделиться. Однажды, в начале девяностых, в период «парада суверенитетов», когда чуть ли не каждая область норовила стать отдельным государством, Ельцин произнес фразу: «Берите столько суверенитета, сколько сможете». Это лучшая фраза, какую мог произнести первый президент развалившейся Империи, она означала: «Кому с нами не нравится, идите на хер». Однако такую фразу – достойную Цезаря или Черчилля, – можно произнести только один раз. И понимать ее тоже следовало правильно: отпустят тех, кто готов к самостоятельности.

К началу первой чеченской войны, в девяносто пятом, молодой мэр и его люди уже не хотели жить в независимой Ичкерии – и организованно перешли на сторону федерального центра. Это не помогло, Бислан был слишком дерзок и независим, он всем мешал; в конце концов его упрятали за решетку. Ничего личного, большая игра – большие ставки. Несмотря на дерзость и молодость, Гантамиров был умен и понимал, что проект «Ичкерия» станет позором его народа. И оказался прав. Спустя три года карликовое бандитское государство (и где? – на геополитически важном Кавказе!) надоело всему миру. Некогда самая богатая республика бывшего СССР превратилась в рассадник терроризма. Каждый делал что хотел. Любая банда из десятка двадцатилетних идиотов объявляла себя «отдельным штурмовым батальоном при правительстве Ичкерии» или «исламской бригадой особого назначения»; придумывали форму, назначали друг друга генералами, танцевали зикр, потом покупали в соседнем селе трофейный броневик и гоняли по пыльным дорогам, отнимая друг у друга ворованные «БМВ», наслаждаясь безнаказанностью и жуя насвай. Рассчитывали, что богатые исламские государства – Турция, Эмираты – озолотят маленький гордый народ и поддержат его в борьбе с неверными, но Турция и Эмираты ограничились отправкой гуманитарной помощи, денег не дали, не захотели ссориться с Москвой. Зато не дремали радикальные исламские движения, приславшие множество проповедников – знатоков священных книг и взрывного дела.

Когда генералы штурмовых батальонов и специальных исламских бригад скурили всю коноплю и поняли, что на территории маленькой гордой Ичкерии грабить и отнимать больше нечего, они подались в соседний Дагестан. Это была ошибка; осенью девяносто девятого из Москвы приехали танки.

Меня определили на постой тут же, в мэрии. Швырнув сумку в угол одной из комнат (везде царил дух казармы, пахло носками, вареными макаронами и опять чесноком), я занялся делом. Выбрал бойца, менее прочих обросшего, с хорошим лицом, повел во двор, усадил перед камерой и устроил интервью. Малый робел, но говорил складно. Ему было восемнадцать, и он уже два года не выпускал из рук автомата.

Четыре брата, три сестры. Окончил пять классов. Намерен учиться на инженера.

За три последних года убили одного из братьев и двух племянников. Муж старшей сестры пропал без вести. Дядя был офицером милиции, летом девяносто шестого сепаратисты привязали его тросом к бронетранспортеру и тащили по улицам, пока он не умер. 8

Обычный паренек. Жилистые запястья. Плечи, глаза. Резко вырезанные ноздри.

Как только пошли дежурные фразы насчет уважения к закону, порядку и конституции Российской Федерации, я прекратил съемку. Нужна фактура, а правильные выводы можно подмонтировать. Главное – снимайте, а войну я вам обеспечу. Кто это сказал, Херст? Или Мэрдок? Боец, явно вошедший во вкус, умело скрыл разочарование, закурил, перехватил автомат и показал пальцем мне за плечо. Я обернулся и увидел тощего бездомного пса.

– Смотри, что сейчас будет.

Герой интервью передернул затвор. Услышав лязганье, четвероногий ветеран прижал уши и припустил что есть духу. Исчез в развалинах. Немногочисленные зрители гортанно засмеялись.

Физическая красота, осанка, резкие свободные жесты. Очень зычные голоса. Непременный хохот. Походка вразвалку. Постоянная бравада, сугубо кавказская. Прямые жаркие взгляды. Лица людей войны – особенные лица. Я не увидел тут ни одной незначительной физиономии, не встретил быстрой двусмысленной ухмылки. Рациональные, благоразумные, осторожные, трезвомыслящие, хитрые, дальновидные, удачливые, материально обеспеченные, склонные к маневру, к самосохранению, к поиску теплых и хлебных местечек – давно уехали. Остались отчаянные и бедные; те, кому нечего терять. Остались преданные, обманутые, к стенке припертые. Оптимисты, кожа да кости. Голодранцы. Обладатели медных копеек на дне неглубоких карманов. Такие, как я.