Дорогостоящая публика - Джойс Кэрол Оутс

Когда мы вернулись домой, Отец, выгнув бровь, заявил мне как мужчина мужчине:

— Парень, скажем прямо, своей общительностью ты нас не порадовал.

— Ребенку всего десять лет! — немедленно парировала Нада.

— Положим, одиннадцать.

— Ему десять, и он очень впечатлительный мальчик. Не понимаю, зачем на него так нападать!

— Таша, я не нападаю. Я просто сказал…

— Он даже раздеться еще не успел, а ты на него уже набросился! К чему десятилетнему ребенку, тем более такому серьезному, как наш мальчик, весь этот застольный бред? О, Господи! Да еще этот прыщавый толстый мальчишка…

— Я просто сказал…

С несчастным видом я стянул с себя шарф. Скорей всего, за моей спиной они делали друг другу знаки отложить выяснение отношений ради моего «блага», и когда я обернулся, Нада закидывала назад в негодовании упавшие на лоб пряди волос, а Отец улыбался так, будто в дверях парадного входа внезапно показались гости.

— Пойду-ка я, пожалуй, наверх и займусь математикой, — сказал я.

Я двинулся по ступенькам, а Нада мягко сказала:

— Держись прямей, Ричард!

Не успел я скрыться у себя наверху, как услышал за спиной голос Отца:

— Ты уже четвертый раз ему сегодня об этом напоминаешь! Хочешь, чтоб он…

Поднявшись, я сделал было шаг в привычном направлении к своей комнате, однако, решив не без основания, что родители переместились из вестибюля, я скинул ботинки и прокрался обратно вниз. Надеюсь, вы не сочтете меня эдаким нахальным до омерзения наглецом, если я скажу, что в смысле изобретения средств шпионажа я проявил редкий талант! Ни единое из избранных мной средств не вызывало подозрений, ни единое не бросалось в глаза. В кухне, излюбленном месте уединения моих родителей для серьезных разговоров, я заблаговременно оставлял чуть приоткрытой дверь бельевого отсека. Дверь, как и стена, была зеленого цвета, и мое подслушивание, таким образом, было тщательно закамуфлировано: я стоял в вестибюле, засунув голову в бельевой отсек, и слышал каждое слово, произносимое в кухне…

Они сцепились в первый же день нашего приезда по поводу пятна на шелковой обивке стула эпохи королевы Анны.

Сцепились по поводу шуточек, которые Отец отпускал в адрес негров на каком-то званом обеде.

Сцепились по поводу брюк Отца, которые «сидят мешком».

Сцепились по поводу вечно грязных отцовских рубашек.

Сцепились по поводу замечания Нады насчет неправильного ударения, делаемого Отцом в слове «инкогнито».

Сцепились по поводу наивных восторгов Нады вокруг их соседа, всемирно известного Г. Ф., которого Отец, а заодно и его супругу, клеймил людьми с замашками мелких буржуа.

Сцепились по поводу того, что Отец, вследствие предыдущей схватки, обозвал Наду парвеню.

Сцепились до крика по поводу выпадения мучнистой росы на лужайке перед домом, — покрывшей траву сизым, мертвенным налетом.

Сцепились до истерики по поводу очков для меня. («Чье он унаследовал зрение, чье? Вон какие толстые стекла, как дно у бутылки!»)

Сцепились по поводу банок в погребе, с которых таинственным образом исчезли этикетки.

Сцепились по поводу расстроенного рояля — кажется, из-за соль второй октавы.

Сцепились по поводу…

А неделю тому назад сцепились по поводу… кажется, по поводу Жан-Поль Сартра, которого Отец не признавал, именуя «писакой-коммунистом».

И еще…

И еще всякие прочие схватки из-за всяких пустяков.

Они неизменно начинались с того же, с чего начинаются все скандалы в юмористических рассказах: Отец с Надой с жаром принимались обвинять друг друга в чем попало.

— Да ты посмотрел на меня так, будто я мразь какая-то! — кричала Нада.

Отец орал, вторя ей:

— Да, но ведь ты повернулась ко мне спиной!

Все это было так хорошо знакомо, что вызывало улыбку, хотя вместе с тем меня коробило от этого повторяющегося спектакля. Не слишком ли это будет большим испытанием для вашего терпения, если я выскажу предположение, что мои родители вовсе не были столь глупы. Мать моя глупой женщиной не являлась, однако по какой-то, я так и не узнаю, по какой, причине она чаще всего вела себя глупо. Проявляла изощренную, злобную, упрямую, отчаянную тупость. Отец, хоть и вопил, хоть бесновался, заикаясь, тем не менее умудрился все же как-то, не спрашивайте как, сделать блестящую карьеру в сфере бизнеса. И Отец не был глуп. Он был поглупее Нады, но когда они затевали свою привычную свару, это был форменный спектакль. Обвинения, пулеметные очереди оскорблений, незримые, язвящие удары — все это заполняло пространство бельевого отсека, отдаваясь звоном и какофонией в моих ушах!