У кромки воды - Сара Груэн

Я постучала в номер Эллиса.

– Уходи!

– Это я, – сказала я в щелочку. – Пожалуйста, пусти меня.

Он пролаял что-то насчет того, что непригоден к человеческому общению.

Я отправилась в свою комнату, надеясь, что он передумает и придет ко мне. Когда весь дом стих и моя свеча догорела, я сдалась и легла.

Я лежала в темноте под грудой одеял, слушая, как колотит по крыше дождь. На мне были две самые толстые ночные рубашки, но я все равно мерзла и постоянно потирала нос.

Я никогда раньше не слышала слова striopaichean или houghmagandy, но по контексту вычислила, что первое – это то, чем моя свекровь считала мою мать, а второе – занятие, на основании которого ее таковой считали.

Я давно думала, что полковник – раздражающий хвастун, но мне никогда не приходило в голову, что он еще и распутник. Одна мысль о том, что полковник мог подкатывать к бедным девушкам, приводила меня в ужас. Это одутловатое лицо, трясущееся брюхо, желтые от табака усы…

Я прежде этого не замечала, но, будь Эллис лысым, на сорок лет старше, на шестьдесят фунтов тяжелее и будь у него нос пьяницы, он был бы очень похож на полковника.

Неудивительно, что Эллис не был настроен на человеческое общение. Сознание того, что в старости он будет как отец, должно было стать для него ужасным ударом, но отрицать это было невозможно, поскольку старый Донни признал в Эллисе сына полковника, едва взглянув на него. Нет, имелись способы отсрочить превращение с помощью диеты и упражнений – даже с помощью накладок, если надо, – и время беспокоиться об этом пока не настало. У нас были куда более насущные проблемы.

Я откинула одеяла, нашарила в темноте спички и зажгла свечу, от которой остался всего дюйм.

Мгновение спустя я была уже в коридоре, стояла под дверью Эллиса. Когда я подняла руку, чтобы постучать, со щелком открылась дверь комнаты Мэг, и оттуда выскользнул широкоплечий мужчина.

Я отпрыгнула, зажав рот рукой.

Мужчина был высоким, у него заметно торчали уши, но при свете свечи я не смогла ничего больше рассмотреть. Он взглянул на меня, поднял воротник и растаял в чернильной тьме лестницы. Я быстро поскреблась в комнату Эллиса.

– Эллис! Эллис! – настойчиво звала я, вглядываясь в темноту коридора. – Впусти меня!

Секунду спустя дверь открылась, и из-за нее показалось лицо Эллиса.

– Что такое? Сердце? Дать тебе таблетку?

– Нет, со мной все хорошо, – ответила я, досадуя, что он сразу же, автоматически, заключил именно это.

– Голос у тебя был нехороший.

Я в последний раз оглянулась и решила не говорить про мужчину, вышедшего из комнаты Мэг.

– Все хорошо. Правда, – сказала я. – Но нам надо поговорить.

– О чем?

– Ты знаешь о чем. Можно войти? Не хотелось бы разговаривать в коридоре.

Помешкав секунду, он распахнул дверь. При свете своей свечи я увидела, что его комната примерно в том же состоянии, что и моя: по полу были разбросаны вещи.

– Иди осторожнее, – сказал он, указывая на жуткий беспорядок.

Я прошла к кровати и поставила свечу на столик. Когда я забралась под одеяло, Эллис спросил:

– Ты что это делаешь?

Меня словно в живот ударили.

– Просто пытаюсь согреться. Не волнуйся. Я не останусь.

Он, надув щеки, выдохнул и пальцами зачесал волосы назад. Потом закрыл дверь и подошел к противоположному концу кровати. Лег поверх одеяла, скрестил руки на груди – неподвижный, как мраморная плита.

– Могла бы, по крайней мере, принести мне таблетку, – сказал он.

– Могу сходить.

– Да ладно.

Через пару минут, когда стало ясно, что он не собирается это обсуждать – а равно и что-либо другое, – я спросила:

– Что будем делать?

– В смысле?

– Куда отправимся? Мы же не можем здесь оставаться.

– Да можем. С чего вдруг нет?

– С того, что мы вселились под чужим именем.

Эллис взорвался: он сел, выпрямился и так ударил по одеялу кулаками, что я сжалась.

– Это не чужое имя. Это твоя девичья фамилия, как я тебе уже объяснял, так к чему ты завела этот разговор?

– К тому, что боюсь, что нас вышвырнут на улицу! – хриплым шепотом ответила я. – Мне очень жаль, что ты расстроен, но ты не имеешь права вымещать зло на мне. Я ни в чем не виновата.

– Так, значит, я виноват?

– Ну, я точно ничего не сделала.

В трубе завыл ветер. Задребезжало оконное стекло.

– Жаль, что так вышло сегодня со стариком, – сказала я. – Все это было ужасно.

Эллис внезапно начал кричать:

– Я даже хотел его в полицию сдать! Это оскорбление, и клевета, и бог знает, что еще – высказывать нелепые, безосновательные обвинения против кого-то, кто вообще отсутствует и не может себя защитить! Мой отец никогда бы, никогда…

– Я знаю, – прошептала я, надеясь, что это подтолкнет его говорить потише.

Накрыла его руку своей.

– Я знаю.

На самом деле я не знала. Его вывели из себя обвинения в приставаниях к женщинам или в подлоге? Или то, что его самого поймали на лжи?

Дождь полил сильнее, поменяв наклон: теперь он колотил по стеклам так, словно кто-то ведрами швырял в них гвозди. Временами вода затекала в трубу и падала на каминную решетку с тяжелым «бум».

Эллис снова лег.

Я так жалела, что пришла, что уже собиралась вылезти из кровати, когда он неожиданно повернулся лицом ко мне, застав меня врасплох.

– Так, – сказал он. – Отвечу на твой вопрос: я очень надеюсь, что мы сможем остаться. Больше нам податься некуда.

– Может быть, мы можем переехать в поместье? Я даже удивилась, что мы сразу туда не отправились.

– Я так подозреваю, они наелись Хайдов уже в тридцать четвертом, ты не согласна?

– Не знаю. Твой отец – едва ли из тех, кто решит закрутить со служанкой. И потом, как бы то ни было, вы одна семья.

Он сухо рассмеялся:

– Я им троюродный племянник. И к тому же, даже если бы они захотели нас видеть, что вряд ли, вопрос очень спорный. Судя по всему, дом и поместье кишат солдатами.

– Их реквизировали? А где семья?

– Понятия не имею, – ответил он. – Мы, знаешь, не писали друг другу открытки на Рождество все эти годы.

Он перекинул через меня руку, и я поняла, что мы миримся.

– А ты что сегодня делала? – спросил он.

– В основном отдыхала, но у меня поразительные новости: трое родственников Анны видели чудовище, и, по крайней мере, двое готовы с нами поговорить.