День святого Жди-не-жди - Раймон Кено

И луч солнечный разжижал пирамиду навоза, что высилась посреди двора[63],

И бабка дремала, слюнявя зубы.

Одурев от фифрыловки праздной, тупо разглядывала одного из сынов от сына единственного своего.

Меж нами ни слова, ни знака, и ни признанья,

Мимо нее проходя, обыскал хлев и дом.

И прародительница причитала, причитая, пуская слюну, слюну пускала она.

Но не было времени у меня смеяться над старческой яростью живостенья.

Отец бежал дальше, к пристанищам вышним.

Захватил я с собою воду и пищу, ибо знал протяженность пути,

И ушел, не простившись со старостью злобной надзирательницы разоблаченной.

После фермы дорога тянулась вдоль пастбищ,

А потом истончалась в тропу, что к мельнице подводила,

У которой коровня и козы, хранимые овчаром,

Щипали чахлые скудные травы, что наклонная эта земля рождала.

Еще ранее до зари бугрямый пастух угадал во тьме

Тень густую, что расторопно к мельнице продвигалась,

Угадал в ней того, кто раболепными горожанами правит,

И разрушает богатства свои, дабы потешить их вялые очи.

Не великий ли то Набонид, с автоматом под мышкой, шел пострелять хищных птиц?

И бугрямец отводит глаза и вновь сторожит худосочное стадо.

Пополудни в третьем часу дошел я до мельничной башни, которую все полагали заброшенной быть.

Оказалась открытой дверь и ничего никого, дабы вход преградить.

И я крикнул: «Ты здесь, о отец», но поднялся, не дожидаясь ответа.

В окрестностях этой башни, которую все полагали заброшенной быть, я раньше бродил одиноко,

И чувствовал, там пульсирует жизнь, жизнь-загадка, жизнь-тайна,

И Сахул обнаружил со мной эту жизнь, жизнь-загадку, жизнь-тайну,

И замкнутый рот бугрямца и скрытные посещения пращурной самки.

И вот я проник в этой башню, где прятали жизнь, жизнь-загадку, жизнь-тайну,

Ту самую жизнь, к которой Поль имя сумел приложить,

Я проник в эту башню, которую окружил терпеньем его.

И, поднявшись наверх по лестнице винтовой, дверь обнаружил,

И в берлогу вошел, но отступил, вонью отброшенный, я.

На полу догнивала еда, и ели протухшее мясо черви,

Вытекали из мусорной кучи струи жидкости густоватой, а в углу плесневела лужа,

Пожирали подстилку из черной соломы гниды, и танцевали на испражнениях мыши,

И не могло сквозь трещины в стенах солнце пробиться в приют сей отхожий,

А в лоне долины город бесстыдный сжимал между лядвей усохшее вади[64].

Здесь теченье вещей исчерпалось, течение времени для одной человеческой жизни.

И, плененная у горизонтов горних, жила она здесь, сестра незнакомая,

В отдаленье от города, вдалеке от жизни его, вдали от пастбищ и стад,