Шырь - Олег Зоберн

После разговора с другом я поднимаюсь с табуретки и стою, смотрю в окно на проспект. В сторону области едет колонна самосвалов, груженных снегом, убранным с дорог. Я насчитал четырнадцать машин и подумал, что глобальное потепление, судя по всему, как-то связано с пересечением орбиты земли астероидами.

У меня хороший вид из окна. На той стороне проспекта — большая электростанция. Ее полосатые красно-белые трубы в ясную погоду кажутся мне форпостом технологической романтики, а получаемая там из газа энергия — чувственной.

Никак не могу заставить себя снова работать. Я отвлекся и расслабился… Вздыхаю. Гляжу на чайный гриб в трехлитровой банке с выпуклыми буквами «ХОЗ» на боку. Уже года два банка стоит на полке, и никто ее не трогает. Чтобы не засохнуть, гриб затянул себя поверху пленкой. Кто знает, может быть, за это время в слизи гриба зародилось и погибло множество сверхмалых миров.

На мониторе призывно мигает курсор. Надо дальше приводить роман в божеский вид.

Весной я хочу съездить в Петербург. Непременно посещу там могилу Лидии Чарской на Смоленском кладбище. Говорят, у ее надгробия каждый год 21 мая, в день апостола Иоанна Богослова, собираются какие-то институтки-вековуши и поют сочиненный Чарской гимн Южному Майскому Союзу.

Мама пришла на кухню, поставила чайник. Попросила принести ей в большую комнату чашку чая и конфет «Василек». Она на сладкой диете.

Несу конфеты и чай. Мама сидит в кресле, смотрит телик, привычно накрыв ноги розовым пледом.

Осиливаю еще шесть страниц. Хочется удалять текст кусками, ничего не исправляя, но так нельзя. От объема зависит прибыль издательства.

Я навалился на стол, подперев голову левой рукой, закрыл глаза и почти сразу впал в такое дремотное состояние, когда понятно, что не спишь, но при этом не контролируешь сознание: образы плывут в неуловимом порядке… И мне подумалось, что карта звездного неба — это стильная живопись запустения, а вот ночные огни Кунцева, опрокинутого на сто восемьдесят градусов, похожи на высь обетованную… И неплохо было бы мне затеять на эту тему переписку с каким-нибудь продвинутым епископом… Или с академиком… И надо будет выступить с инициативой — предложить создать при каждом храме маленькую обсерваторию… Надпись пасхальными буквами… Синхронизация нимф и белые пелеринки… Одухотворенные рисовые зерна… Преодоление стыда между лунными кратерами Альфонс и Птолемей с помощью монтажного письма…

Я вздрогнул и очнулся от ощущения, что вот-вот окончательно забудусь. Монитор потемнел — компьютер перешел в режим ожидания. У меня затекла рука.

Встаю с табуретки и несколько раз подпрыгиваю, чтобы взбодриться.

Опять сажусь и тупо правлю Чарскую. Время от времени сохраняю документ.

Посмотрел сомнительную статью о сверхновых и переменных звездах. Многие пишут, например, о приливных силах Юпитера, принципах строительства крупных тел и погрешностях в измерении границ между галактиками, но, работая над такими серьезными исследованиями, скатываются в научную фантастику, с которой, в свою очередь, скатываются в бред и паранойю.

Правлю абзац за абзацем и злюсь на Чарскую. Мама — рядом, у плиты, лепит для меня домашние пельмени.

После обеда вспоминаю: надо позвонить моей девушке.

Чтобы мама не слышала разговора, выхожу с телефоном из кухни, закрываю за собой дверь и сажусь в коридоре на ковер.

Девушка сообщает, что вновь накупила французской косметики: кремов, миндального молочка с липидами и грязевой растительный эксфолиант.

— Прочла что-нибудь из списка книг, который я дал? — интересуюсь.

— Времени не было, — отвечает она.

— Опомнись, ты ведь любовь редактора всея Руси! Там восемь авторов всего, два из них еще живы! — говорю я громко и, сдерживаясь, чтобы больше не возмущаться, добавляю тише: — Ты моя…

— Какая? — ее голос сразу становится ласковее, и она дышит в трубку по-другому, ждет.

Я задумался, подбирая слово. Нужно, чтобы оно было женского рода, уменьшительное и нежное, и не повторялось. Но много таких слов я уже израсходовал за три месяца наших отношений, а ничего нового на ум не идет. Были использованы даже «весточка», «заплаточка» и «лампочка». И я говорю навскидку:

— Ты моя петелька.

— Это уже слишком, — усмехается она.

Мне вдруг хочется как-нибудь испытать ее на верность.

— А если я уйду в загул, будешь меня спасать? — спрашиваю в тоскливом предчувствии, что не будет.

— Не буду.

— Но как же взаимовыручка и терпение?

Она молчит, потом произносит раздраженно и на одном дыхании:

— Зачем мне спасать тебя, если ты там где-нибудь в угаре с телками будешь резвиться по клубам и квартирам? С какими-нибудь сучками! Как это уже было! Совсем меня не чувствуешь, совсем…

— Не надо, прекрати, — я решаю поменять тему. — Помнишь тех собак, Белку и Стрелку? Как думаешь, почему именно их запустили на орбиту, а не писателей Даниэля и Синявского, к примеру?

— Знаешь, как я устала вчера на работе.

— Ага… Так вот, есть теория, что душа животного гибнет вместе с телом, а человеческая — нет. Поэтому звери летят.

Она просит подождать и отходит от телефона. Слышен плаксивый голос ее мамы.

Через пару минут она возвращается и спрашивает, встречу ли я ее завтра вечером с работы у метро.

Говорю, что встречу. Прощаемся. Она первая кладет трубку.

После беседы с девушкой мне грустно. Отношу телефон на кухню, иду в свою комнату. На той неделе я, разбираясь в книжном шкафу, нашел шелковые женские трусики с россыпью блесток сбоку, вложенные в большой советский альбом «To the stars».

Летом у меня ночевала любимая подружка. Я, пьяный, снял с нее трусики, спрятал в альбом и забыл про это.

Открываю «To the stars». Трусики — между страницами с фотографиями, на одной из них — два космонавта в белых скафандрах и с одинаковыми чемоданчиками в руках, похожие на антиутопических венедиктов ерофеевых, общаются с журналистами перед стартом; солнечно, поодаль на площадке виден автомобиль «Волга» старой модели.

Вспомнив первые, счастливые дни знакомства с той подружкой, я погладил трусики рукой, закрыл альбом и вернулся на кухню.

Захожу на свой e-mail, посмотреть, кто пишет… Никто. Странно. Удаляю спам.

Кликаю на новости. Теракт в Алжире… Боевики обстреляли военный патруль из ракетного комплекса «Катюша». Перед тем как скрыться, бандиты…

Надо работать. Близится конец романа. Сюжетные нити вот-вот сойдутся в одной точке, где должна разорваться беллетристическая ракета, летящая из прошлого. Вновь и вновь натыкаюсь на аутичные предложения. «Она бурно вскинула на него свои горящие глаза и закричала голосом гневной тревоги…» Что с этим делать?

Исправляю. Но получается почти то же самое, только лаконичнее, и от этого как бы даже с претензией. Я нервничаю, сильнее стучу по клавиатуре.