Умм, или Исида среди Неспасенных - Иэн Бэнкс

На берегу сестры подобрали множество всяких полезных вещей, но брезентовой сумки среди них не было. Еще не успев полностью оправиться, Сальвадор начал с трудом подниматься с постели, чтобы присоединиться к женщинам. Втроем они прочесали все пляжи, бухты, островки и шхеры, но безрезультатно. Поиски продолжались, а мой дедушка по ходу дела пересказывал сестрам свои откровения – раз от разу все более пылко и с новыми подробностями. Слушательницы слабо разумели по-английски, мало смыслили в вопросах религии и не знали местных традиций, но то немногое, что они смогли понять из его речей, произвело на них неизгладимое впечатление.

Мистер Мак-Илоун одолжил Сальвадору старую армейскую палатку, которую тот поставил у развалин маленькой фабрики по переработке морских водорослей, в миле от фермы, примерно там, где его выбросило на берег. Перед войной полуразрушенное здание оказалось предметом бурного и запутанного судебного разбирательства; в результате оно осталось бесхозным, а потому никто не мог прогнать дедушку и сестер с этой территории; со временем они подправили стены, подлатали кровлю, а там и вовсе перебрались сюда жить. Аасни и Жобелия привычно занимались торговлей, а Сальвадор целыми днями (которые становились все короче) бродил по берегу, уходя все дальше и дальше в поисках брезентовой сумы. По вечерам, когда сквозняки без помех гуляли в фабричной конторе, превращенной сестрами в жилую комнату, мой дед садился у дрожащего огонька керосиновой лампы и под стоны ветра записывал все, что поведал и заронил ему в душу сам Создатель. Мало-помалу страшная дедова рана затянулась, только на лбу остался бледный клиновидный шрам, а волосы тронула преждевременная седина.

У него под рукой нередко лежали книги, принесенные из библиотеки мистера Мак-Илоуна, где он, приохотившись к знаниям, получил разрешение и впредь пользоваться любыми источниками. Мой дед решил проштудировать каждую книгу, каждый трактат, каждую брошюру; эту цель он преследовал с ненасытным рвением, углубляя накопленные познания за счет самых разных учений и концепций.

Трудно сказать, в какой момент трехсторонние отношения между дедушкой и сестрами Азис сделались более теплыми. Мои бабушки Аасни (родная) и Жобелия (двоюродная) стеснялись признаться, которая из них первой пригрела дедушку на груди; не исключено, что они утешили его сообща. Молва наверняка осуждала этот нетрадиционный союз (нравы тогда были строгими), но сестрам было хоть бы хны. Сальвадор, в свою очередь, виновато умолкал, если ему задавали щекотливые вопросы, но всем своим видом показывал, что телесная близость – святое дело и он, конечно же, не чурается торжества плоти, однако, как истинный джентльмен, не вправе обсуждать данную тему без разрешения на то обеих сестер (поскольку бабушки Аасни уже нет в живых, такое разрешение получить затруднительно, разве что с того света или же в половинном размере).

Чтобы не сидеть на шее у сестер, Сальвадор целый год подрабатывал на ферме у мистера Мак-Илоуна, а в свободное время с возрастающей одержимостью искал злополучную котомку и с убывающим рвением записывал собственные мысли.

* * *

После того как товарняк набрал скорость, я не сразу смогла уснуть. Видимо, затея с остановкой поезда не прошла для меня даром.

В облюбованном мною автомобиле сильно пахло химией: приборная панель, как и почти вся внутренняя отделка, была из пластмассы, а прозрачные чехлы на сиденьях – из полиэтилена. На случай, если мне захочется ехать сидя, а не скорчившись на полу, я достала компактную путевую доску и, оставив котомку в ногах пассажирского места, перебралась назад, где попросторнее. Чтобы шуршащий полиэтилен не мешал спать, я заранее сняла его с сиденья, положила на водительское место и в конце концов устроилась на ночлег, но сон так и не приходил.

В салоне автомобиля мне было не по себе; да и то сказать, как может чувствовать себя истинная ласкентарианка, если вокруг нее все новое, сильно пахнущее, да к тому же, как нарочно, соблазняющее комфортом? Впрочем, я была настолько счастлива заполучить по-настоящему косвенное средство передвижения, что удушающая банальность обстановки отступила на второй план.

Стараясь заснуть, я думала о нашей отступнице – моей двоюродной сестре Мораг, и вспоминала, как в один прекрасный летний день, четыре года назад – мне тогда было пятнадцать, а ей столько, сколько мне сейчас, – мы сидели вдвоем на деревянном помосте под сенью «Теофона».

«Теофон» с давних пор находился в числе списанной военной техники, которая вместе с фермой перешла во владение Ордена. У миссис Вудбин, дарительницы поместья, был брат, который держал на ферме свою коллекцию уникальных транспортных средств и диковинных приспособлений (бедняга погиб по пути на долгожданную встречу с собратьями-коллекционерами, когда его джип на запредельной скорости перевернулся вблизи Пертшира). В его коллекции было одно весьма занятное, смонтированное на прицепе устройство, которое использовалось, хотя и недолго, в начале Второй мировой, во время бомбежек Лондона. По внешнему виду прибор напоминал скопище громадных слуховых трубок. В данном случае внешний вид не был обманчивым, потому что выдавал назначение Устройства: это гигантское искусственное ухо направлялось в небо, чтобы на расстоянии засекать немецкие бомбардировщики. Так сказать, радар для бедных – судя по дошедшим до меня редким отзывам, столь же бесполезный в деле, сколь внушительный с виду.

В возрасте девяти лет я сочла эту груду железа самым выдающимся изобретением на всем белом свете и не могла вынести, что такая вещь брошена у нас на пастбище и неумолимо зарастает сорняками. Дед был в сомнениях, полагая, что никчемный металлолом – вообще не предмет для разговоров, но он ни в чем не мог мне отказать, и очень скоро по его указанию прибор сняли с прицепа и взгромоздили на деревянный помост, специально сколоченный поверх старого круглого амбара на заднем дворе фермы. Это сооружение получило у деда название «Теофон».

Конечно, я не верила, что мы, вооружившись этой хитроумной штуковиной, и вправду расслышим глас Божий, но она представлялась мне важным символом наших идеалов (в том возрасте я переходила серьезный рубеж и усматривала символический смысл в самых разных предметах и рассказах).

Когда прибор занял подобающее место, я, как и следовало ожидать, потеряла к нему всякий интерес, но теперь он гордо возвышался на восьмиугольном деревянном помосте над южной границей фермы, откуда годами глядел в небеса, как наведенный на цель многоствольный мушкетон цвета хаки. На помосте оставалось достаточно свободного места – там можно было позагорать или просто посидеть без дела, глазея на сады, леса и холмы, уходящие за горизонт. Там-то четыре года назад я и пристроилась рядышком с Мораг, свесив ноги вниз и положив руки на железные перила.

– Подвески Коллимуна, – проговорила Мораг.

– Что-что? – не поняла я.

– Подвески Коллимуна, – повторила она и объяснила: – Название местности. Своими глазами на карте видела.

– А, Коллимун, – вспомнила я. – Да, точно, к северу от Бучливи.

Бучливи – небольшая деревня в двенадцати милях от Общины, прямо на юг от Лейк-Ментита, единственного в Шотландии озера, именуемого «Лейк», а не «Лох». Между ними и находится Коллимун – несколько домиков, затерянных на северном берегу реки Форт, южнее Фландрского Мшанника. Я и сама приметила эту точку на карте и даже пару лет ходила туда пешком. Места, приятные глазу, но не более того.