Катилинарии. Пеплум. Топливо - Амели Нотомб

Поняла ли она – этого я так и не узнал. Ее голова опустилась на тюфяк. Поэт сказал бы, что у нее был задумчивый вид, – на самом же деле никакого вида у нее не было вовсе.

Обескураженный и растерянный, я трусливо сбежал. В конце концов, свой долг я выполнил. Чем еще я мог помочь?

Когда я вышел из соседского жилища, чистота воздуха поразила меня, ослепила даже сильнее дневного света. Как я мог дышать в этом смрадном логове? Все-таки хорошо быть среди живых.

В Доме Жюльетта бросилась мне на шею.

– Эмиль, я так боялась за тебя!

– Есть новости из больницы?

– Да, ему уже лучше. Послезавтра его выпишут. Врачи пытались выяснить, что толкнуло его на этот шаг. Он ничего не ответил.

– Меня бы удивило обратное.

– Еще они спросили, намерен ли он повторить попытку. Он сказал «нет».

– В добрый час. А они знают, что он сам доктор?

– Понятия не имею. А что? Это что-нибудь меняет?

– Мне кажется, самоубийство врача должно привлечь особое внимание.

– Больше любого другого?

– Возможно. Ведь в каком-то смысле это нарушение клятвы Гиппократа.

– Расскажи лучше, как восприняла это Бернадетта.

Я поведал ей о последних нескольких часах и с особенным удовольствием живописал интерьер дома Бернарденов. Жюльетта фыркала от омерзения и хихикала одновременно.

– Как ты думаешь, мы должны о ней позаботиться? – спросила она.

– Не знаю. А вдруг от нас ей будет больше вреда, чем пользы?

– Надо ее хотя бы накормить. Давай отнесем ей суп.

– Жидкий шоколад?

– На десерт. И большую кастрюлю овощного супа на первое. Думаю, ест она много.

– То-то будет у нее праздник. Сдается мне, она проведет два чудесных денька, пока мужа нет.

– Как знать? Может быть, она его любит.

Я ничего не сказал, но про себя подумал, что любить Паламеда невозможно.

В Мове мы скупили чуть ли не весь запас овощей, что был в лавке, и, вернувшись из деревни, сварили целый котел супа. Я смотрел, как бурлит и бьется о стенки кастрюли овощной потоп, выплевывая на поверхность ошметки лука и сельдерея, – ни дать ни взять шторм на море с кружением водорослей и планктона. Я представлял себе будущее этой океанской баланды в утробе кисты: настоящий завтрак кита – и по качеству, и по количеству.

Около полудня мы с Жюльеттой понесли поднос за речку. Груз был тяжеловат даже для двоих: котел супа и кастрюлька шоколадного соуса. Войдя в кухню, моя жена залилась нервным смехом:

– Это еще хуже, чем я представляла по твоему рассказу!

– Вид или запах?

– Все!

На первом этаже никого не было. Мы поднялись наверх: мадам Бернарден так и лежала на тюфяке. Спать она не спала, но и ничего не делала: безмятежный покой заменял ей все занятия. Жюльетта кинулась к ней с соболезнованиями, искренность которых меня удивила:

– Бернадетта, я все время думала о вас. Я восхищаюсь вашим мужеством. Из больницы уже звонили: вашему мужу лучше, он вернется послезавтра.

Мы так и не узнали, поняла ли Бернадетта, да и слушала ли: она стерпела поцелуй моей жены, не сводя глаз с кастрюльки. Ее нюх безошибочно опознал содержимое. Только что такая спокойная, она заквохтала и потянулась щупальцами к предмету вожделения.

– Да, мы приготовили для вас два супа. Начать надо с большого, а второй на десерт.

Но туша и слышать ничего не желала. Что ж, в конце концов, без разницы, в каком порядке она будет есть. Жюльетта дала ей кастрюльку с соусом – соседка засучила ногами, захлюпала слюной. Щупальца сомкнулись вокруг сокровища и подняли его к ротовому отверстию. Она выпила содержимое одним глотком, урча и подвывая, точно помесь бородавочника с кашалотом.

Зрелище ее удовольствия было одновременно и отрадным, и омерзительным. Уголок рта моей жены улыбался, в то время как другой превозмогал тошноту. Киста поставила пустую кастрюльку, вылизав стенки до первозданной чистоты. Длинный язык высунулся еще раз, чтобы собрать капли с подбородка и усов. И тут произошло нечто в высшей степени трогательное: мадам Бернарден испустила вздох – долгий вздох блаженства с легкой примесью разочарования, оттого что счастье так быстро кончилось.

Жюльетта налила в миску овощного супа и подала ей. Бернадетта с любопытством принюхалась, попробовала языком – похоже, наша похлебка ей понравилась. Она вылакала ее, булькая, точно слив кухонной раковины.

– Надо было приготовить протертый суп, – сказала моя жена, увидев, что ошметки зелени, не попавшие в ротовое отверстие, повисли на подбородке, точно выброшенные прибоем водоросли.

Соседка между тем, звучно, по-мелвилловски, отрыгнув, улеглась на тюфяк. На миг мне почудилось в ее взгляде выражение королевы-матери, отпускающей своих подданных: «Благодарю вас, добрые люди, а теперь ступайте».

Она закрыла глаза и тотчас уснула. Ее храп сопровождался теперь звуками пищеварения, шумного, как стиральная машина. Все это было трогательно и тошно.

– Оставим кастрюлю и пойдем, – шепнул я жене.

На следующий день Жюльетта приготовила протертый суп.

Два дня кряду мы находили котел опустевшим, а мадам наполненной. Свою комнату она покидала только по нужде – слава богу, в этом ей не требовалось помогать.

– Если хочешь знать мое мнение, Бернадетта переживает сейчас самые счастливые дни в своей жизни.

– Ты так думаешь? – спросила жена.

– Да. Во-первых, твои супы, несомненно, лучше стряпни ее мужа, а поскольку еда – главное в ее жизни, эта перемена для нее чудо из чудес и настоящая революция. Но еще лучше – что мы оставили ее в покое. Я убежден, что Паламед силой заставляет ее вставать и спускаться в гостиную без всякой надобности.

– Зачем бы ему это делать?

– Чтобы отравить ей жизнь. Это его любимое занятие.

– Может быть, еще для того, чтобы помыть ее. Или переодеть.

Я рассмеялся, вспомнив ночную сорочку мадам Бернарден – гигантское платье из полиэстера в цветочек с кружевным воротничком.

– Как ты думаешь, может, нам ее выкупать? – предложила Жюльетта.

Мне на миг представилась ванна, полная белесой плоти.

– Давай лучше оставим это ее мужу.

На третий день позвонили из больницы: нам дали добро на воссоединение семьи.

– Я поеду один. Ты пока свари суп кисте.

За рулем машины я думал, какая это глупость – ехать за ним. «Надо было оставить его там», – вертелось в голове.

В больнице меня заставили подписать целую кипу каких-то непонятных бумаг. Неустрашимый месье Бернарден ждал меня в коридоре. Он сидел на стуле, придавленный вселенской тоской. При виде меня лицо его приняло давно знакомое мне недовольное выражение. Он ничего не сказал, поднял свою тушу со стула и последовал за мной. Я заметил, что в больнице никто не постирал его одежду, на которой так и остались следы рвоты.