Лепестки на ветру - Вирджиния Клео Эндрюс

Его почему-то по-прежнему тянуло в Клермонт. Я считала, что его визиты объясняются эгоистическими причинами, потому что тогда мы садились в кружок на полу, а он танцевал в центре, демонстрируя высочайшую виртуозность и немыслимую скорость вращения. Его прыжки были настолько легки, что, казалось, для него не существует притяжения, его grand jetes завершались невероятно мягким приземлением. Зажав меня в углу, он поведал мне, что именно его неповторимый стиль придавал представлению особое очарование.

— Послушай, Кэти, считай, что ты вообще не видела балета, пока не посмотришь нью-йоркский балет. — Он зевнул, словно ему все страшно наскучило, и обратил взор своих смелых черных глаз на Норму Белль, одетую как всегда в свое коротенькое просвечивающее трико.

Я быстро спросила, почему он так часто приезжает в Клермонт; если считает Нью-Йорк лучшим местом на земле.

— Навестить мать и отца, — ответил он как-то безразлично. — Ты же знаешь, Мадам — моя мать.

— О, я этого не знала!

— Ясное дело. Я не очень-то люблю распространяться об этом. — Он улыбнулся порочной улыбкой. — А ты все еще девственница?

Я ответила:

— Не твое дело.

Но он только рассмеялся.

— Ты слишком хороша для этого захолустья. Ты другая, непохожая на остальных. Не знаю, в чем тут дело, но на твоем фоне другие девчонки выглядят неуклюжими занудами. В чем твой секрет?

— А твой?

Он ухмыльнулся и взял меня за грудь.

— Я великий человек, вот и все. В этом все дело, и скоро весь мир узнает об этом.

Вне себя от негодования, я сбросила его руку, со всей силы наступила ему на ногу и попятилась.

— Прекрати! — выкрикнула я.

Так же неожиданно, как он зажал меня в углу, он потерял ко мне всякий интерес и пошел прочь, а я осталась стоять, глядя ему вслед.

Обычно после занятий я шла домой и весь вечер проводила в обществе Пола. Когда он не был усталым, с ним было очень интересно. Он рассказывал о своих пациентах, не называя имен, вспоминал детство, говорил, что всегда мечтал стать врачом, совсем как Крис. После обеда он уезжал, у него был обход больных в трех окрестных больницах, в том числе и в Грингленне. Чтобы провести время в ожидании его возвращения, я пыталась помогать Хенни. Когда он приезжал, мы либо смотрели телевизор, либо ходили в кино.

— Пока ты не появилась, я никогда в жизни не был в кино, — сказал он однажды.

— Никогда? — удивилась я.

— Ну, почти никогда. У меня были определенные привычки, но с тех пор как ты здесь, у меня совсем нет времени. Просто не знаю, куда оно уходит!

— На разговоры со мной, — кокетливо произнесла я и погладила пальцем его чисто выбритую щеку. — Мне кажется, я знаю о тебе больше, чем о ком-либо еще в мире, за исключением разве что Криса и Кэрри.

— Нет, — сказал он неожиданно сухим тоном. — Я не сказал тебе всего.

— Почему?

— Тебе не надо знать все мои темные секреты.

— Ведь я же открыла тебе свои тайны, и ты не отвернулся от меня.

— Иди спать, Кэтрин!

Я вскочила на ноги, подбежала к нему, поцеловала в щеку и только тут заметила, что он покраснел. Я бросилась наверх. Взбежав по лестнице, я оглянулась: он стоял внизу у перил и смотрел на меня, словно вид моей коротенькой розовой ночной рубашки заворожил его.

— И не бегай по дому в таких вещах! — крикнул он мне. — Надевай халат!

— Доктор, вы же сами купили мне эту одежку! Вот уж не ожидала, что вам нравится, чтобы я прятала свое тело! Я думала, что вам будет приятно увидеть меня в этой рубашке.

— Ты слишком много думаешь!

Утром я вставала очень рано, до шести, чтобы мы могли позавтракать вместе. Ему нравилось, когда я с ним, хотя он и не подавал вида. Но я-то знала! Я околдовала, заворожила его, я теперь хорошо изучила, как быть похожей на маму.

Иногда мне казалось, что он старается меня избегать, но я не давала ему такой возможности. Именно он должен был научить меня тому, что мне необходимо было знать.

Его комната была через холл от моей, но я никогда не решалась пробраться к нему ночью, как бывало пробиралась к Крису. Я так скучала по Крису и Кэрри. Когда я просыпалась и вспоминала, что они не рядом со мной, сердце мое пронзала боль. Еще более я переживала оттого, что их не было вместе с нами за завтраком, и если бы со мной не было Пола, то день начинался бы для меня со слез, а не с вымученной улыбки.

— Улыбнись мне, моя Кэтрин, — сказал мне как-то утром Пол, когда я сидела мрачная над своей овсянкой и яичницей с беконом. Я подняла глаза, уловив что-то в его голосе, какое-то томление, словно он очень нуждался во мне.

— Никогда больше не называй меня так! — сказала я хрипло. — Крис называл меня «моя любезная Кэтрин», и я не хочу, чтобы кто-нибудь другой называл меня своей!

Он ничего не сказал, отложил газету, встал и пошел в гараж. Сейчас он уедет в больницу, потом отправится в другую и в третью, затем вернется домой и будет принимать больных у себя в кабинете, так что я не увижу его до самого обеда. Я так мало видела его, впрочем я всегда мало бывала с теми, кто мне приятен.

Только по выходным, когда приезжали Крис и Кэрри, он чувствовал себя в моем обществе менее напряженно. Но стоило им разъехаться по своим школам, как что-то вновь возникало между нами, пробегал какой-то ток, значит, он так же привязан ко мне, как и я к нему! Интересно, с ним происходило то же самое, что и со мной? Все больше и больше привязываясь ко мне, он старался забыть свою Джулию, так же как я старалась выбросить из своего сердца Криса.

Но мои грехи были тяжелее, чем его, по крайней мере, я тогда так думала. Я считала, что я единственное существо на свете с таким темным, грязным прошлым. Мне и в голову не могло прийти, что такой замечательный, благородный человек, как Пол, тоже имеет небезупречную репутацию.

Не прошло и двух недель, как из Нью-Йорка опять прилетел Джулиан. На этот раз он не стал скрывать, что приехал специально, чтобы увидеть меня. Я была польщена и смущена, поскольку он уже завоевал признание, а я была лишь в самом начале пути. Он заявился ко мне на старом потрепанном автомобиле, который не стоил ему практически ничего, за исключением вложенного труда, поскольку все части для него Джулиан нашел на свалке.

— На первом месте у меня, конечно, балет, но в свободное время я люблю возиться с машинами, — объяснил он, подвозя меня домой после занятий. — Когда я разбогатею, обзаведусь целым парком роскошных машин, куплю три или четыре, а может и все семь, по одной на каждый день недели.

Я рассмеялась: мне показалось, что это настолько некрасиво, нарочито.

— Неужели за танцы так много платят? — поинтересовалась я.