Колыбелька из прутиков вербы - Галина Артемьева

– Откуда, Анечка, в тебе такое знание жизни? – восхищенно спросил он. – Я вот долго живу, а нет у меня такого опыта. И такой реакции тоже нет.

– Ну, вы в другое время росли. Другая совсем жизнь была, – рассудительно объяснила Анна, – а мне пришлось этой жизнью жить. Только и всего. Говорят же: жизнь – лучший учитель.

Варина мама с восторгом пересказывала события соседского бытия. И все поражалась: надо же! Вот сидит себе человек, никому не мешает, пишет свои научные труды, людей просвещает. Ему бы покой. И только. А со всех сторон обступает нынешняя действительность. И никуда от нее не спрятаться. Вот как! Похоже, маме самой очень хотелось спрятаться от всего, что мешало ей быть Робинзоном, среди своих грядок и плодовых деревьев.

Однако в этих постоянных рассказах о чужом человеке таился еще какой-то смысл, который открылся Варе не сразу. Рассказчицей мама была хорошей, умела увлечь, рассмешить, представить все в лицах – театр, да и только. В старые добрые доразводные времена, когда они все еще жили в городе, Варя с папой просто обожали эти мамины истории о разных ее знакомцах, подругах, сослуживцах. Неведомые люди становились близкими. Папа расспрашивал, как там складывается жизнь у брошенной с тремя детьми маминой коллеги, уверяя, что у той все наладится, о чем они узнают из тысяча пятисотого тома маминых рассказов. Главное – дожить.

Теперь же, как только мама приступала к повествованиям о профессорской жизни, папа мрачнел и под любым предлогом старался не слушать о приключениях всех этих «внучек-Жучек» старого доброго соседа. Мама делала вид, что ее совершенно не волнует папина реакция, и упорно продолжала свои рассказы.

– Пап, ты чего? Интересно же, – не раз пыталась остановить отца Варя, когда тот вставал из-за стола, только заслышав профессорское имя.

Папа лишь рукой махал и горько вздыхал.

Наконец до Вари дошло, что он терзается от ревности. Вот уж никогда бы не подумала, что папа станет считать своим соперником старика, да еще такого беспомощного, жалкого даже. Мама же просто прониклась сочувствием к непростым обстоятельствам заслуженного человека – и только. И потом – о чем ей было еще рассказывать? О своих плодах на огороде? Так она и им уделяла немало времени. И папа, слушая о поливе огурцов и их созревании, не махал руками, не уходил, говоря, что наскучило ему слушать всю эту белиберду. Нет, наоборот, слушал очень даже внимательно и сочувственно. А тут… Ну просто подростковая реакция. Злится, чуть ли не слезы на глазах.

– Мам, а ты заметила, что папа расстраивается, когда ты о соседе рассказываешь? – поинтересовалась как-то Варя.

– Как же такое не заметить! – подтвердила мама.

– Жалко его, мам, – вздохнула почему-то дочка.

– А чего жалко? Я что – профессору стихи пишу? Общаюсь с живым человеком в своем одиночестве, – мама горестно вздохнула, – что тут плохого? К чему ревновать? Мне что? Замолчать? Ничего не говорить?

– Говори, – ответила Варя, – говори, интересно же. Только папу как-то жалко. Смотри на него: извелся весь. Молчит, дуется, как маленький.

– Да ну! Маленький и есть. Они все маленькие. А мы за них должны взрослеть. И за них, и за себя. И жалеть их еще.

Что тут было сказать? Дочь просто старалась приласкать отца и мать, показать свою любовь каждому из родителей.

В последнее время Варя редко видела своих. Дел было много. Общались по телефону или эсэмэски друг другу посылали.

Вот и сейчас Варя попробовала позвонить, но мама не отозвалась. Наверняка телефон в доме, а она возится в своем саду. Ничего, вернется в дом, увидит пропущенный звонок, пришлет сообщение. Ничего-ничего. Доберутся и до них добрые вести.