Дом золотой - Светлана Борминская

Генерал Бересклетов сидел на самом верху в светелке своего терема и глядел на Всесвятский храм, облупленные луковки которого посверкивали на уровне Эдуардовых глаз, только чуть южнее, примерно за полутора улицами вниз.

Сегодня он ознакомился с протоколом осмотра места аварии на двести восьмом километре трассы ЕД-19. Две папки, в которых сухие факты были изложены по порядку. «Краун-виктория» жены взорвалась еще до того, как столкнулась с полным до краев молоковозом. Это было на самом деле, а не домыслы и сплетни.

На коленях Эдуарда спала и вздыхала во сне цвета серого доминиканского жемчуга семилетняя кошка Тихоня, ранее известная под именем Тишки. Спала себе крепко. Пока тетя Фаина тосковала и беспокоилась: хоть бы жива. Хоть бы жива. Хоть бы жива.

Эдуард погладил, даже тихо поскреб пальцем кожаный черный в пупырышках кошачий нос. Тишка проснулась и мгновенно тихонько цапнула Эдуарда за палец. Генерал беззвучно засмеялся, а со стороны казалось, он плачет, горловые тихие звуки:

– Ы-ы-ы-ы-ы-еы…

Тишка упруго вскочила и выгнулась дугой, переступая лапами на тощих генераловых ляжках.

Мяу, что за дела? Сам не спишь, старый черт, и мне не даешь? Девочку нашел.

Тиша, не мигая, смотрела генералу в глаза, а генерал, вздыхая, смотрел в кошачьи. Что он там видел… Но за ту неделю, что Тишка как бы невзначай подошла к бронзовой машине, когда Бересклетов поздней ночью вернулся после трудов праведных на ниве хранения отработанного ядерного топлива, за те восемь дней генерал словно попил живой воды из баночки.

Другой человек. И Любина смерть, с которой, казалось, кончилось все и скоро придется самому отправляться в те невозвратные гулкие туннели, где ухает и хохочет страшное ничто, так вот никакой смертью и тленом более в доме не пахло. Тишка линяла, и везде, куда ни глянь, летала кошачья шерсть цвета пепла. Тишка умывалась, сидя на столе. На любом. Главное, чтоб на возвышении. Гадить Тишка предпочитала на клумбе с маргаритками и еще на загорянскую викторию. Ела из соседней с генеральской тарелки, облокотясь о край, прямо на обеденном столе. И вела себя ничуть не вызывающе, не чавкала, мясо лапой не вырывала у генерала изо рта, добавки не просила. Генерал ест, ну и она покушает. А чего же? Икру не признавала. Ни ту. Ни другую. Вот рыбу, куриную грудку и вологодское молоко – это да. Ну, еще ломтик свежего огурца – очень неплохо. С хрустом ела, генерал прямо заслушивался. И почему-то любила сырую картошку, тоже не больше ломтика. Сгущенку заесть.

У генерала в доме кроме двух охранников, сержанта Эммануила и ефрейтора Жабина, никого в тот апрель не было. И за последнюю неделю не раз и не два, а побольше, никто кроме охраны не слышал, как генерал тихо говорит этой приблудной по большому счету кошаре:

– До чего же ты пушистая. Разве можно быть такой красавицей? Разве это можно кошкам? Ну, скажи, скажи. Я насмотреться на тебя не могу…

Тишка все это выслушивала. Так, мяукала иногда. Терла лапой за ушами, мыла морду, вылизывалась, но не гордилась. Вела себя, как всегда, и даже позволяла себе царапнуть генерала, ну чтобы… не заговаривался! Кому, скажите, нужен сумасшедший генерал?

Да никому.

Ну, если только вам.