Возвращение Сэмюэля Лейка - Дженни Вингфилд

Сван ответила, что он спятил – не станет она ни над чем нависать. И поплелась к дому. Это означало, что Ноблу быть священником, а Бэнвиллу – всей конгрегацией.

Пока Сван пропадала в запретных местах, приехали и другие родственники, кроме Сида, Милли и Лави, – Элвис с Эвдорой. Детей они отвезли в город, в кино. Сван и ее братья о таком не смели и мечтать, Сэмюэль считал, что ходить в кино – грех. Взрослые расселись кто на веранде, кто во дворе, щелкая пальцами и притопывая в такт Сэмюэлю, который наигрывал на пятиструнном банджо «Туманный рассвет на горе».

Завидев пробегавшую мимо Сван, Сэмюэль перестал играть и окликнул:

– Эй, малышка! Подпоешь папе?

Сван на ходу мотнула головой.

Сэмюэль продолжал еще ласковей:

– Споем «Угасшую любовь».

Но даже мысль о красивой песне не соблазнила ее.

Элвис, первый в семье балагур, стоял прислонившись к самому толстому во дворе дубу. Он налетел на Сван, сгреб ее в охапку и закружил в танце. Сван шарахнулась от него как от зачумленного и пошла своей дорогой.

Смущенный Элвис понюхал подмышки:

– Неужели от меня так плохо пахнет?

Пахло от него мылом и одеколоном «Олд Спайс». Элвис Мозес, автомеханик, полжизни проводил в поту и машинном масле, а полжизни сиял и благоухал.

– У нее очередной бзик, – сказала бабушка Калла.

– Тогда держитесь, – сказал Элвис, – эти бзики кого хочешь доконают.

Сван взбежала на крыльцо и наткнулась на Дави – та играла с парой ходячих кукол возле сетчатой двери. Дави, которой разрешали носить шорты, была в темно-синих шортиках и прехорошенькой белой матроске. Затащить бы ее в купальню и окрестить как следует, подумала Сван. Но к купальне она теперь ни ногой. О тамошних опасностях не ведают даже родители.

Дави не позвала ее играть в куклы – тем лучше. Сван терпеть не могла кукол. Она влетела в дверь, а оттуда – прямиком в ванную, залечивать раны меркурохромом, он же «обезьянья кровь».

Пожаловаться бы отцу и дядям, что до смерти боится Раса Белинджера, велеть им, чтобы следили за ним, попросить защиты. Но нельзя. Попросишь о помощи – придется сознаться, что провинилась, а это выше ее сил. В таких делах нужен расчет. Если с этого дня держаться поближе к дому, то шансы хотя бы пятьдесят на пятьдесят, что Рас ее не тронет.

В доме Мозесов привыкли к музыке из «Открыт Всегда», к хлопанью автомобильных дверей, к голосам – и к приглушенным, и к тем, которые следовало бы приглушить. На ночь никогда не запирали дверей, не боялись, что кто-то проберется в дом. Ведь ни разу никто и не пытался. Но в последнюю неделю кто-то открывал двери, заглядывал в коридоры, бесшумно взбирался по лестницам, пока все обитатели безмятежно спали.

Иногда гость навещал их средь бела дня, но в дом не заходил, а подглядывал сквозь щелку в сарае, или забирался на сеновал, или сидел, припав к земле, на краю леса. Терпеливый, наблюдательный и немой как скала.

Однажды в душный полдень Сэмюэль стоял у окна их с Уиллади спальни и наигрывал на гитаре мелодию. Тоскливую, надо бы что повеселее, долго хандрить – не дело, но печальная мелодия выходила из-под пальцев сама собой. Прикрыв глаза, он подбирал мелодию, и нежные, скорбные звуки были сродни молитве. Сэмюэль открыл глаза, окинул взглядом ферму Мозесов. Даже в таком запустении она радовала глаз. Сэм Лейк не сразу стал священником, он был сыном фермера. Он любил землю – любил вдыхать ее запах, чувствовать ее под руками. Ценил то, что она способна дать в ответ на заботу и труд.

Об этой земле кто-то должен позаботиться. Вложить в нее силы и душу, своей любовью сделать ее такой, как прежде. Так думал Сэмюэль. Но отвлекся, кое-что вдруг заметив. Чуть поодаль, на бывшем сенокосном лугу, притаился среди моря пушистого, серо-зеленого зверобоя черноголовый мальчишка, смотревший на дом.

Сэмюэль спустился по лестнице, вышел на луг, но мальчик исчез, будто его и не было. Лишь чей-то рисунок на голом клочке земли.