Багровый лепесток и белый - Мишель Фейбер

— Тысячу лет не виделись, Билл. Чем ты занимался? Не считая стрижки волос? — Бодли и Эшвелл грузно оседают рядом с Уильямом на скамью, затем наклоняются вперед, укладывая ладони и подбородки на набалдашники тростей, принимая позы гротескного внимания. Теперь они походят на двух горгулий, изваянных для одной и той же колокольни.

— Агнес нездорова, — отвечает Рэкхэм, — а тут еще проклятое отцовское дело, которое мне предстоит перенять.

Ну, вот и сказал. Бодли и Эшвелл норовят соблазнить его веселым загулом — пусть знают, что он пребывает не в лучшем для этого настроении. Или, хотя бы, пусть соблазняют с пущим усердием.

— Будь осторожен с делом, к которому не лежит твоя душа, — предостерегает его Эшвелл. — Так можно обратиться в прескучнейшего человека, погруженного в хлопоты о… не знаю… об урожайности и приплоде.

— Этого мне опасаться не приходится, — отвечает Уильям, который именно этого и опасается.

— Не лучше ль оставить хлопоты о приплоде трепетной юной красотке? — театрально ворчит Бодли, а затем вглядывается, ожидая похвалы, в лица Рэкхэма и Эшвелла.

— Это не лучший из твоих каламбуров, Бодли, — произносит Эшвелл.

— Может быть, — фыркает Бодли. — Однако тебе случалось платить по фунту и за худшие.

— Так или иначе, Билл, — возвращается к прежней теме Эшвелл, — оставим пока в стороне порнографию — ты не должен позволять Агнес удерживать тебя в стороне от великого потока Жизни. Ты относишься к Агнес с чрезмерной заботливостью, а ведь она всего-навсего женщина… это опасно. Так недолго докатиться и до… э-э… какое тут требуется слово, Бодли?

— Любовь, Эшвелл. Сам я к ней и близко не подойду.

На лице Уильяма появляется бледная улыбка. Уговаривайте меня, старые товарищи, уговаривайте.

— Нет, серьезно, Билл, не стоит обращать затруднения Агнес в проклятие всей семьи. Знаешь, как в тех пугающих старомодных романах, в которых из каждого шкафа выскакивает по обезумевшей женщине. Пойми, ты не единственный попавший в подобное положение мужчина: нас окружают орды безумных жен — да половина женщин Лондона положительно пребывает в бреду. Проклятие, Билл: ты же свободный человек! Что толку сидеть у себя в норе на манер престарелого барсука?

— Лондон вне Сезона и сам по себе достаточно скучен, — встревает Эшвелл. — Так лучше уж растрачивать это время со вкусом.

— И как же, — спрашивает Уильям, — растрачивали его вы?

— О, мы усердно трудились, — с энтузиазмом сообщает Эшвелл, — над попросту великолепной новой книгой — трудился по преимуществу я (тут Бодли громко фыркает), Бодли лишь слегка шлифовал слог, — а называется эта книга «Действенность молитвы».

— Пришлось, знаешь ли, основательно попотеть. Мы опросили орды благочестивых верующих, добиваясь от них честного ответа на вопрос — приносила ль когда-либо их молитва желаемый результат.

— Под таковым мы разумеем не расплывчатый вздор наподобие «отваги» или «уюта», нет, мы разумеем осязаемый результат — новый дом, избавление матушки от глухоты, убитого молнией врага et cetera.[13]

— Мы были доскональны до крайности, если я вправе сказать это сам. Помимо сотен индивидуальных случаев, мы изучили и общие, шаблонные молитвы, которые годами читают на ночь тысячи людей. Ты знаешь, о чем я: избавление от лукавого, мир на Земле, обращение евреев в истинную веру и тому подобное. И пришли к отчетливому заключению — числом и настойчивостью ничего добиться тоже нельзя.

— А записав все это, мы надумали побеседовать с представителями высшего духовенства — или, по крайности, попытаться вступить с ними в переписку — и выяснить их мнение на сей счет. Нам необходимо, чтобы всякий ясно понимал: наша книга — это беспристрастное научное исследование, полностью открытое для критики со стороны ее… э-э… жертв.

— Мы намерены разбить Христа наголову, — вставляет Бодли, вгоняя свою трость в сырую землю.

— Находки у нас имеются упоительные, — сообщает Эшвелл. — Люди, помешавшиеся настолько, что любо-дорого смотреть. Мы беседовали со священником из Бата (приятно было снова заглянуть в этот город, превосходное пиво), так он, по его словам, молится о том, чтобы сгорела тамошняя пивная.

— «Или сокрушилась как-либо еще».

— Он полагает, что Бог сам выберет подходящее для этого время.

— И совершенно уверен, что в конечном счете молитвы его возымеют успех.

— Он возносит их вот уж три года — еженощно!

И оба в саркастическом восторге ударяют тростями о землю.

— И вы полагаете, — спрашивает Уильям, — что у вас есть хотя бы малейший шанс отыскать издателя?

Настроение его улучшилось, он почти поддался соблазну, и все же считает необходимым напомнить друзьям о прискорбных реальностях нашего мира. Но Бодли и Эшвелл лишь обмениваются знающими ухмылками.

— О да. Спрос на книги, подрывающие самые основы нашего общества, ныне попросту циклопичен.

— Что относится и к романам, — говорит, многозначительно подмигивая Уильяму, Эшвелл. — Не забывай об этом, если ты все еще собираешься произвести на свет нечто по сей части.

— Но, право же, Билл — ты должен чаще показываться на люди. Мы уж сто лет как не видели тебя в наших старых пристанищах.

— Следует, знаешь ли, заботиться о сохранении своего дурного имени.

— Держать себя в форме.

— Не позволять ходу времени сбивать тебя с пути.

— Вы, собственно, о чем? — с тревогой осведомляется Уильям. Повергшая его в угнетенное состояние духа стрижка еще и обнаружила среди золотистых волос поседевшие раньше срока пряди, и теперь он чувствительно относится к любым упоминаниям о времени и возрасте.

— О созревающих девах, Уильям. Время вечно наступает им на пятки. Сам знаешь, они не навек остаются спелыми и сочными. Полгода — и пиши пропало. А ты ведь уже упустил нескольких, вошедших в легенду, Билл, — в легенду.

— Всего один пример: Люси Фицрой.

— О да, — Боже Всесильный, да!

Двое мужчин вскакивают со скамьи, словно заслышав условленный сигнал.

— Люси Фицрой, — начинает Эшвилл в манере мюзикхолльного декламатора, — была новой девицей в доме мадам Джорджины, что на Финчли-роуд, доме, славном пристрастием к истязанию плоти. — В виде иллюстрации Эшвелл несколько раз с силой бьет себя тростью по икре. — Поникни, плоть! Восстань! Поникни!

— Полегче, Эшвилл, — и Бодли предостерегающе кладет ладонь на держащую трость руку друга. — Не забывай, хромота сообщает достойный вид одним лишь лордам.

— Ну-с, как тебе, вероятно, известно, мы с Бодли временами навещали мадам Джорджину, дабы выяснить, какого достоинства девы помавают там хлыстами. И под конец прошлого года свели знакомство с блудницей, которую Мадам представила нам как Люси Фицрой, внебрачную дочь лорда Фицроя, напитавшего ее жилы наезднической кровью.