Чероки - Жан Эшноз

— Это он, он! — твердил Шпильфогель на следующее утро.

Доктор держал попугая в руках, нежно поглаживая его жемчужно-серую головку, свинцово-серую грудку, мышино-серые крылья и хвостовые перышки с розоватым отливом; он согревал птицу своим дыханием, а Морган отвечал ему ругательствами. Тем временем Бенедетти разглядывал высокую светлую комнату, где над его головой неугомонно летали многоцветные пернатые; этот пестрый вихрь напоминал небольшой дневной фейерверк, даром что беззвучный и беспорядочный. Бенедетти встал, Шпильфогель еще раз поблагодарил его, отпустил попугая к соседям по вольеру и торжественно взмахнул чековой книжкой. Но Бенедетти сказал доктору, что это не срочно, что счет за услуги ему пришлют на неделе, и откланялся; выйдя из дома, он перешел на другую сторону улицы, где ждал бежевый «Мерседес», который так трудно было поддерживать в приличном состоянии. Пока он искал в кармане ключи от машины, к нему обратилась юная девица в круглых очках, плохо скроенных белых одеждах и с пачкой брошюр под мышкой.

— Ось мира проходит через ваше сердце, — возгласила она, — но вам это неведомо.

— Согласен, — сказал Бенедетти, — извините меня, я немного спешу.

— Закройте глаза, — приказала девушка, — и вслушайтесь в биение вашего сердца. Его питает река небесной гармонии, не правда ли? Чувствуете ли вы это?

— Оставьте меня, прошу вас, — нервно огрызнулся Бенедетти: связка ключей куда-то запропастилась.

— Расслабьтесь, — посоветовала девица, — дышите спокойно, не думайте ни о чем. Вдыхайте и выдыхайте, вдыхайте и выдыхайте. Вы счастливы. Луч неземного блаженства согревает вашу жизнь. У вас красивая машина.

— Она еле ходит, — сообщил Бенедетти, нервно обшаривая карман за карманом.

— У вас наверняка красивая жена, — продолжала девица.

— Она тоже еле ходит, — сказал он. — Держите.

— Счастливый путь! — сказала девица, пряча деньги. — И повторяйте семь имен. Река небесной гармонии протекает через семь имен.

Бенедетти, грязно ругаясь сквозь зубы, наконец включил мотор, и тут зарядил дождь. Дворники, постанывая, размазывали по лобовому стеклу мокрую налипшую пыль, но так и не довели его до идеальной прозрачности к тому моменту, как «Мерседес», переехав Сену по мосту Альма, затормозил у дверей «Оптики».

Здесь повторилась примерно та же сцена, что у доктора: Реймон Дега сжимал супругу в объятиях, целуя ее щеки в розовой пудре и белокурые волосы с седыми корнями. «Это она, слава богу, это она! — ликовал он. — Сколько я вам должен?» Бенедетти снова обещал прислать счет и торопливо ретировался. На подходе к своему автомобилю он бдительно оглядел окрестности, но не обнаружил никого, желающего превозносить ось мира. «Мерседес» проехал вдоль реки к Шатле, а затем к началу бульвара Севастополь; мрачные небеса по-прежнему источали вялый, тяжелый дождь.

Двое мужчин встали, когда он открыл дверь своего агентства.

— Господин Бенедетти? — спросил один из них, тот, что пониже. — Я офицер полиции Кремье. А это офицер полиции Гильвинек.

— Чему обязан? — осведомился Бенедетти.

— Нас интересует один из ваших служащих, — сказал Кремье. — Мы вас долго не задержим.

Двадцать минут спустя Гильвинек и Кремье покинули кабинет Бенедетти, куда в свою очередь вошли Бок и Риперт. Шеф сидел в прострации и не отреагировал на их вторжение ни словом, ни жестом. Его неподвижный взгляд за полукруглыми стеклами очков выражал глубокую задумчивость или по крайней мере сильную тенденцию к таковой. Помощники сели и стали терпеливо ждать в окружении изумрудно-зеленых портьер, цветных обоев и абажурчиков, прикрывавших маленькие медные лампы. На боковых стенах висели две гравюры, первая — с изображением океанского судна, на второй — видимо, симметрии ради — красовалось все то же судно. На каминной полке были расставлены фотографии в тоненьких рамочках: какие-то дома, лошади, пожилая пара, женщина с ребенком. Риперт закурил сигарету.

Бенедетти все еще пребывал в неподвижности, его застывший взгляд уперся в высокие настольные часы, которые торчали перед ним среди бумажного хаоса, словно маяк средь бушующих волн; их стеклянный корпус позволял видеть устройство механизма: большое зубчатое колесо двигалось вполне бодро, приводя в действие второе, более медлительное, от которого, в свою очередь, вращалось — но уже еле заметно — третье; следующие, совсем мелкие шестеренки вообще выглядели нерабочими. Бенедетти зачарованно следил за ходом этой системы. Волна его изжелта-седых волос прекращала свое существование, не достигнув макушки, из одной ноздри торчал длинный медно-рыжий волос — точь-в-точь оголенный проводок электронного мозга робота. Бок шепотом попросил у Риперта сигарету. «А я думал, ты бросил», — так же тихо ответил Риперт. «Ладно, не надо», — махнув рукой, шепнул Бок. Этот обмен репликами вырвал Бенедетти из его медитации: он достал из кленовой шкатулки толстую сигару и обрезал кончик маленькими золочеными щипцами.

— Хотите эту, Бок?

— Спасибо, я больше не курю, — ответил тот.

— Да? А мне показалось… — протянул шеф отсутствующим голосом.

Он выпрямился, прочистил горло и поднес зажигалку к дальнему концу сигары, вслед за чем изложил содержание беседы с офицерами полиции, а именно пропажу Жоржа Шава и связи этого последнего с субъектом по имени Кроконьян, упоминание о котором заставило Риперта судорожно сжать зубы. Потом Бенедетти напомнил сотрудникам об удивительных успехах Жоржа в расследовании дел Шпильфогеля и Дега. И пожелал узнать, что они об этом думают. Наступила тишина. Похоже было, что никто ничего об этом не думает. Бенедетти взглянул на своих подчиненных, покачал головой, слегка покривился и повторил вопрос, сформулировав его несколько иначе: не находят ли они в этих успехах чего-то именно удивительного, даже, можно сказать, подозрительного? Как они считают?