Закулисный роман - Ольга Карпович

Реальность пошатнулась и отступила. Стас протянул ко мне руку и дотронулся до моих упавших на лоб волос.

– Почему ты так давно не приходил ко мне? – прошептал я. – Ты жесток! Ты ведь знаешь, что только с тобой я могу быть настоящим.

– А ты еще помнишь, каков ты – настоящий? – качнул головой он. – Еще не запутался во множестве намертво прилипших к тебе масок?

– Намертво? – ахнул я. – Оставь это! Я живой, я все еще живой, разве ты не видишь? Я тащу эту вечную, опостылевшую мне муку, старею, умираю каждый день, чтобы назавтра проснуться заново.

– Ты не живешь, – покачал он головой. – Ты играешь. Зачем ты явился сюда? Зачем дразнишь и мучаешь этих людей? По-детски забавляешься, ломая их судьбы?! Ведь они давно перестали быть тебе интересны, кроме, может быть, одной из них.

Я ощутил горечь во рту. Развратный гостиничный полумрак закружился у меня над головой.

– Зачем ты соблазнил эту женщину, Катю? Она ведь не нужна тебе, у тебя нет к ней никаких чувств. Зачем ты опять перевернул ее жизнь, может быть, по-своему счастливую?

– Счастливую? Да ты смеешься, что ли? – ахнул я. – Послушай, мне и делать ничего не пришлось: она сама бросилась на меня, желая хоть как-то вырваться из опостылевшей рутины. И ты считаешь, я должен был благородно отойти в сторону? Ну нет, мне было интересно, как скоро верная и преданная жена забудет свои обеты и кинется в пучину разврата.

– А эта девочка, Вероника? – продолжал он. – Зачем ты морочишь ей голову, зачем обещаешь несбыточное? Ты и ее тоже хочешь соблазнить?

– А вот Веронику не трогай! – разозлился я. – Я мог бы уже десяток раз затащить ее в постель, если бы захотел. Но здесь другой случай. Я не хочу делать ей больно. Она в самом деле нравится мне – такая юная, красивая, талантливая, как ее мать, а возможно, и больше. Что ее ждет в этой стране? Опошлится, обабится, как Катя. Или станет озлобленной сукой, как Ада. А мне бы хотелось, чтобы ее ждала другая жизнь – сцена, возможности, признание, мировая слава.

– Но ты ведь ничего не сделаешь, чтобы помочь ей? – настаивал он.

– Не сделаю, потому что каждый должен пройти свой путь, – бросил я. – Но по крайней мере покажу ей, что бывает иначе. Хотя… возможно, и сделаю, надо же когда-то поступаться своими принципами, в конце концов, это тоже увлекательное занятие.

– Я не верю тебе, ты только зря смутишь ее, поманив золотой сказкой, а потом исчезнешь! А ты не задумывался, что ждет ее после? Что, если от несоответствия мечты и реальности она погибнет, покончит с собой? Что, если всю жизнь потом будет несчастна, понимая, что не смогла добиться всего того, о чем ты ей рассказывал? Ты заманиваешь ее в преисподнюю, Вацлав.

– Прекрати! Зачем ты явился? Обвинять меня в грехах? Ты святоша! – с горечью выкрикнул я. – Мученик! Что ты знаешь о жизни?! Ты навсегда остался чистым и светлым ребенком. С брызгами в волосах и бирюзовой стрекозой на плече. Эта проклятая жизнь не била и не ломала тебя, не иссушала чувством вины, не заставляла творить зло и рыдать в ужасе от того, что натворил.

– Успокойся! – прошептал он мне. – Не кричи!

Но я уже не мог остановиться:

– Ты тонул, а я лежал на матрасе и не мог пошевелиться. Я ничего не сделал, чтобы спасти тебя, ничего!

– Ты не мог. Ты не умел плавать, – спокойно возразил он.

– Когда тебя доставали из воды, я думал, что мир перевернется, – продолжал я. – Что молния поразит меня, как это рисовали на фресках в костелах, куда таскала нас мать. Но ничего не произошло. Я выжил. И мать выжила. Не Бог покарал ее, пережившую своего ребенка, а водка. Врожденная слабость к жизни. И мне стало интересно, до каких же границ простирается его равнодушие. Ты прав, я играл. Но играл не с людьми, не с собой, а – с Ним. Я провоцировал его, искушал, если хочешь. А он только потакал мне. В тот проклятый ноябрьский вечер я, как сказали бы, погубил свою душу. Когда метель билась в окно и выла, как плакальщица. Ты знаешь, что я совершил тогда! Я был уверен, что уж теперь-то Бог или кто-то там еще, кто развлекается, дергая нас за ниточки, обрушит мне на голову страшную кару. Но он ничего не сделал, ничего, понимаешь? Я уснул, проснулся, а мир остался прежним. И я понял, что все позволено, что нет никаких законов, никакой морали. Да и Бога никакого нет. Все – случайность и хаос. И не смей больше приходить ко мне со своими блаженными проповедями. Не смей! Иначе я убью тебя, убью еще раз, теперь уже своими руками, как того!

Я схватил валявшийся рядом со мной мобильник и швырнул им в печальное, строгое лицо брата. Ноутбук обрушился на пол, загремев по гостиничному паркету. Настольная лампа вспыхнула и погасла, и наступила тьма.