Шагги Бейн - Дуглас Стюарт

Агнес опустила подбородок на грудь и постаралась вспомнить. Но верные образы никак не хотели возникать. Она провела рукой по своим черным кудрям, ощутила хрустящую хрупкость избыточного количества лака. Потом по привычке обхватила голову руками и резко вдавила ногти в кожу выше лба, почувствовав, как к ней приливает отравленная кровь. Ей стало лучше. Воспоминания о минувшей ночи стали звонить, словно церковный колокол, в ее черепной коробке.

Бум – вот малыш танцует на кровати.

Бум – вот пламя пожирает занавески.

Бум – вот Шаг крутит свое обручальное кольцо, а на его лице снова разочарование.

Агнес рухнула обратно в постель. Она всхлипнула от жалости к себе, но слез не было. Она вспоминала, как прижимала к себе маленького, когда пламя устремилось вверх по занавескам. Она отбросила это воспоминание и сказала себе, что больше не будет думать об этом, но чем настойчивее она отворачивалась, тем сильнее, будто ужасный цветок, расцветало пламя. Чувство вины, словно влага, проникло до самого ее нутра, и теперь она не знала, куда себя деть от стыда. Агнес поискала сигареты, чтобы смягчить больное горло, которое было таким же черным и липким, как взлетно-посадочная полоса в июле. В комнате не нашлось ни сигарет, ни спичек. За ней установили наблюдение. Это по крайней мере немного развеселило ее.

В коридоре стояла тишина. Вероятно, было уже довольно поздно, потому что дверь в комнату родителей стояла открытой, и она видела их аккуратно застеленную кровать. Она прошла в ванную без окон, закрыла дверь, села на унитаз. Подумала, не принять ли ей ванну, погрузиться на дно и ждать встречи с господом. В тазу лежали два мокрых полотенца, сильно почерневшие от огня. Она не могла заставить себя убрать их.

Агнес обхватила губами холодный металлический кран и сделала несколько глотков воды с запахом фторида, тяжело дыша, как измученная жаждой собака. Потом начала смывать с лица остатки косметики, ватный диск, которым она вытиралась, быстро почернел от сажи. Она открыла дверцу аптечки, оглядела полочку с лекарствами Вулли в поисках чего-нибудь, что помогло бы облегчить похмелье, но все болеутоляющие исчезли. Она взяла пузырек со сгустившимся сиропом от кашля, набрала полный рот, потом набрала еще раз.

Выйдя наконец в неосвещенный коридор, она долго приводила себя в порядок, примеряя в темноте всевозможные улыбки – слабую извиняющуюся, с опущенными глазами, взглядом из-под нахмуренных бровей с плотно сжатыми дрожащими губами. Примерила она и несколько непринужденных улыбок – таких, которые надеваешь, только что вернувшись из магазина. Примерила зубастую, сияющую улыбку во весь рот, дерзкий кивок, который говорит: «Ну и что? Идите в жопу». Если Шаг дома, то именно этой улыбкой она и воспользуется.

Вулли и Шагги сидели за круглым обеденным столом и ели яйца всмятку, макая в них ломтики поджаренных тостов. Несмотря на шестидесятилетнюю разницу в возрасте, они прижались друг к дружке в дальнем углу, как старые собутыльники. Лик полулежал задом наперед на канапе, закинув босые ноги на спинку, в руке он держал альбом для рисунков. Увидев мать, он встал и, не сказав ни слова, вежливо кивнул ей, как незнакомому человеку на улице.

Все окна были распахнуты, квартира выскоблена с хлоркой. Воздух в комнате стоял горьковатый и резкий. Вулли, увидев ее, тут же отвернулся к еде. Вероятно, он ходил на утреннюю мессу, его хороший костюм был аккуратно повешен на спинку стула. Он сидел в майке, его толстые руки от запястий до плеч покрывало выцветшее чернильное кружево татуировок – имена и названия мест, которые так и не забылись со времен Войны, имя смеющейся черноволосой девушки из Донегола и имя самой Агнес с датой ее рождения, вытатуированные великолепными изящными буквами.

– Ты пропустила мессу.

Агнес примерила несколько выражений лица и наконец остановилась на кающемся. Она услышала сопение из кухоньки.

– Шаг дома? – нервно спросила она, на ее фальшивом лице появилась ухмылка.

Вулли отрицательно покачал головой. Для него это было слишком: потасовка, пожар, рев малыша. Он сдвинул очки на нос и уставился на недоеденные яйца.

– Пожалуйста, не скалься, Агнес. Пожалуйста, не смотри на меня с такой улыбочкой.

Когда она вошла в комнату, ее сын, благослови его господь, засветился, как иллюминация в Блэкпуле. Шагги протянул к ней руки, вымазанные яйцом, на его голове красовалось, словно тюрбан, банное полотенце.

– Мамочка, Кэтрин меня обижала утром, она сказала, что я маменькин сынок. – Агнес взяла мальчика на руки, он прижался к ее ноющим костям, втиснул в нее жизнь. – Дедуля сказал, что я сегодня могу съесть три королевских пирожных.

– Хью, возвращайся поскорее за стол, доедай завтрак, а то не будет тебе никаких пирожных.

Вулли махнул рукой мальчику, и Шагги с недовольным «ууу» соскользнул на пол с рук матери. Дрожь в костях вернулась к ней. Прежде чем снова заговорить, ее отец сунул в рот Шагги полную ложку. Заговорил он размеренным голосом, стараясь не встречаться взглядами с дочерью.

– Я знаю, Агнес, это моя вина. Я знаю, ты такая, какая ты есть, из-за меня.

Агнес почувствовала раздражение. «Опять двадцать пять». Горло ее отчаянно нуждалось в сигарете.

– Выслушай меня. Знаю, я тебя баловал, когда нужно было пороть. Знаю, что я сентиментален, знаю, что мягок. Но ты и понятия не имеешь. Ни малейшего понятия, на что это было похоже. – Вулли провел своим огромным кулаком по губам. Он посмотрел на дверь кухоньки, словно кто-то оттуда нашептывал ему слова. – Нас было четырнадцать. Моя старушка мать не видела, чтобы кто-то из них получил от жизни то, чего не заработал своим трудом. Даже наш маленький Френсис с его кривыми ножками. Этому бедолаге пришлось сражаться и толкаться локтями, как и всем нам. И потому, когда твоя мама сказала, что у меня появишься ты, я молился о том, чтобы с тобой было по-другому. Я поклялся, что ты никогда не будешь знать нужду так, как довелось мне.

– Пап, прошу тебя, вовсе не обязательно… – «Куда подевались эти гребаные сигареты?»

Он хлопнул своими огрубевшими от труда ладонями, звук получился подобный удару грома.

– Неужели о меня всегда будут вытирать ноги в моем собственном доме?

Он был не из тех людей, кто привык повышать голос. Агнес захлопнула рот. Даже Лиззи перестала шмыгать носом на кухоньке. Природа наградила Вулли Кэмпбелла сложением, подходящим для погрузки мешков с зерном на баржи у причалов Клайда. Она как-то раз видела, как он в одиночку очистил паб от полудюжины дерзких ливерпульцев.

– Каждый день в четверть шестого ты выбегала на эту дорогу встречать меня, аккуратненькая, одетая с иголочки. Я просил твою мать, чтобы ты у нас была чистенькой. А она мне часто говорила: «Вулли, а есть ли и в самом деле нужда в такой мороке?» Конечно, это единственное, о чем я ее когда-либо просил. Мужчине нужно гордиться своей семьей. Но теперь людей такие вещи не волнуют, верно? – Вулли сцепил татуированные пальцы от переполнявшей его ярости. – Я получал столько удовольствия от того, что всего лишь мог гордиться тобой. Я видел, люди мне завидовали. Торчали в окнах со своими кислыми физиономиями. Взрослые мужчины и женщины завидовали такой крохе, как ты, потому что ты могла жить достойной жизнью. Я только смеялся, когда они говорили, что это тебя погубит.