На солнце и в тени - Марк Хелприн

– Ты в порядке? – спросил он у Байера. – Вы в порядке? Мне нужна повязка.

– С нами все нормально, – сказал Джонсон. Джонсон был медиком. Они были в лодке на полпути через залив Хаверстро. – Мы остановили кровотечение. Ты чувствуешь ноги?

– Нет. – Гарри недоумевал, как он забыл о сборе рюкзаков и спуске с утеса, как незаметно оказался на полпути до середины реки. Ему было очень холодно, и дул ветер. По бортам резиновой лодки брызгала вода, срываясь с весел и волн, и он промок, из-за чего было еще холоднее. Он чувствовал, что у него жар, но только в голове. И у него не было одеяла. О, как ему хотелось одеяло!

– Посмотри туда, – сказал Джонсон.

На восточном берегу, высоко на утесе, виднелась цепочка огней на крышах полицейских машин и машин «Скорой помощи». На земле пульсировали маленькие белые проблески, подобные мертворожденным молниям или, может быть, светлячкам. Это были фотовспышки, и они исчезли, когда фотографы сделали свое дело.

– Мы почти переплыли, – сказал ему Джонсон. – Теперь мне надо грести, – пояснил он и вернулся к веслам.

Гарри то приходил в себя, то терял сознание. Очнувшись, он почувствовал, что лодка быстро скользит – они достигли середины судоходного канала. Затем лодка стала легче: оружие, обувь и рюкзаки были брошены в течение. К этому времени линия огней, пусть даже стала длиннее, из-за удаленности выглядела короче и ярче. И хотя Гарри, голова которого покоилась на заполненном воздухом планшире, этого не видел, а остальные, яростно гребя в гонке за его жизнь, не могли это заметить, над низкими землями к западу от Палисадов на короткое время показались вершины башен Манхэттена, сияющих инкрустированными огнями. Прочерченные в перспективе, они искрились и блестели, словно огненная корона, а затем потемнели.

Они ехали с максимально возможной скоростью, поместив Гарри с Джонсоном в отсек среди сена. У Джонсона имелись бесполезные турникеты, сдавливающие бинты, а также сшивающий набор. Внешнее кровотечение остановилось, а его щипцы были слишком короткими, чтобы извлечь пулю, если, конечно, ее можно было найти, поэтому он с грустью и щедро применял морфин.

На протяжении нескольких часов в грузовике, откуда его перенесли на склад, и в ожидании хирурга, который вышел раздобыть чего-нибудь съестного в круглосуточной закусочной возле сортировочной станции, Гарри едва ли сказал хоть несколько слов, но был красноречив и страстен внутри.

Легко и быстро к нему являлись сотни мыслей, подобных тем, что заполняют жизнь философов, словно из автомата, установленного на стрельбу очередями. Умирая, он слишком поздно понял, что, хотя он, возможно, никогда не знал цели вещей, ему и не надо было бы ее знать, если бы только он мог каким-то образом извлечь, словно из жизни и из любви, свой город, свое время и Кэтрин, – которые все были обречены исчезнуть в тишине. Как он сожалел, что не посвятил себя их изображению, чтобы, так сильно их любя, произвести их подобие, запечатлеть их в свете, остановить их на мгновение в их стремлении бог знает куда.

Сассингэм и хирург бежали через сортировочный двор возле склада, перепрыгивая через ржавые пути, поросшие сорняками и забросанные мусором. Хирург извинялся. И пока они бежали, за пределами их слуха и прежде чем они прибыли, Гарри говорил: «Кэтрин, Кэтрин», пытаясь вызвать в себе ее образ, а не думать бесполезные мысли, потому что какой в них прок, когда жизнь так коротка, а время так ограниченно? Если ты умираешь, то что такое мысль или умозрительное построение по сравнению с любовью? Любовью простой и безо всяких украшений, которая прощает и охватывает все сожаления и несовершенства суждений и держит в своих объятиях, когда тебя уносит прочь.