Замри, как колибри - Генри Миллер

Проживая в этом уединенном уголке, я открыл для себя, что можно, как говорится, быть не от мира сего и в то же время быть гораздо ближе к земле, чем большинство моих соотечественников. Мне ни разу не приходило в голову, что я дезертировал. Напротив, создавалось впечатление, что я впервые жил так, как хотел бы жить любой искренний, восприимчивый к окружению и доброжелательный человек.

В уединении и в мире с самим собой я отчетливее стал воспринимать смысл доктрины согласия со всем сущим. Краеугольным ее камнем является невмешательство. Не давать советов другому, не вмешиваться в чужие дела, какими бы высокими мотивами вы ни руководствовались, не влиять на образ жизни другого – все это так просто, хотя и так трудно для деятельного человека! «Руки прочь!» – вот каким, наверное, должен быть наш девиз. И в то же время не становиться равнодушным и не отказывать в помощи, когда о ней просят искренне. Если вы практикуете такой, до крайности простой, образ жизни, с вами начинают происходить удивительные вещи, некоторые назвали бы их чудесными. Вы начинаете с легкостью прислушиваться к самым неожиданным авторитетам и усваивать самые неожиданные уроки…

И все это время у меня складывалось настойчивое желание стать безликим и анонимным. Смысл этого позыва я объясняю просто – нужно выкорчевать из себя фанатика и проповедника. «Встретишь Будду – убей Будду!» – гласит мудрость дзенского наставника. А это означает: «Убейте тщету стремлений!» Можно дополнить призыв словами: «Не проецируйте Будду (Христа) за пределы своего я! Признайте его в себе! Будьте тем, кто вы есть, – до конца!»

Естественно, когда вы достигаете такой степени просветления, позыва обращать других в свою веру не возникает совсем. Как сформулировал в свое время Вивекананда, нет даже необходимости делать добро. Будды, предшествовавшие Гаутаме, как утверждал учитель, не утруждали себя даже шевелением пальца, они довольствовались тем, что проливали на мир горевший в них свой внутренний свет. Их единственной целью была сама жизнь, словно она была благословением, а не испытанием или проклятием.

Освобожденные души будд условиями жизни не интересовались. Они не представляли себе рай в виде отдаленного и уединенного уголка земли или места за поднебесьем. В равной степени не стремились они к нему путем манипуляций с сознанием через уединение и аскезу. Будды были свободны во всех смыслах слова. Роль, которую они на себя принимали и исполняли, не имела ровно никакого значения. Даже рабская доля их нисколько не ужасала. Они жили в этом мире и от этого мира зависели. Не отказываясь ни от чего, они в то же время ничего не навязывали другим. И они вполне удовлетворялись тем, что лишь были.

Несомненно, пример этих блаженных вдохновлял всех «спасителей человечества». Однако свет истины, который «спасители» деятельно несли в мир, оказывался не только слепящим, но и разрушительным. Совершенно непредвиденным и неожиданным образом они пробуждали других. Тем не менее, где бы они ни проходили, они повсюду оставляли за собой многократное умножение страстей и конфликтов. Человек под их влиянием не возрождался: он становился полем битвы темных и беспокойных сил.

Вот почему, несмотря на героизм и возвышенность устремлений «спасителей человечества», я стал относиться к подобной деятельности с большим скепсисом. Ибо какими бы чистыми ваши устремления ни были, вы все равно не имеете права досаждать ими ближнему. Попытка привести человека к Богу или к свету истины тоже есть акт насилия. По моему мнению, такой акт даже более предосудителен, чем телесное порабощение. Не зря учение о жизни как об искусстве строится на началах и практике невмешательства и терпимости. Прежде чем мы научимся любить ближнего, нужно научиться уважать его духовную независимость.

Возвращаясь к Биг-Суру, моей новообретенной свободе, моему внутреннему спокойствию и чувству дома и цельности… Неужели стремление сохранить их – эгоистично? Да и можно ли сохранять чувства? Или разделять их с другими? Наверное, для других они были бы бесполезны, поскольку касались и касаются только меня.

При всем, что было сказано ранее, я должен тем не менее признать, что, продолжая писать, вы так или иначе оказываетесь пропагандистом идей. Существует только один свободный от пропаганды жанр – японское хайку. Эта немногословная стихотворная форма выражает, как правило, любовь автора к природе и миру без обычных сравнений или преувеличений. Хайку описывает природу и вещи такими, какие они есть или какими кажутся, но не больше. Обычно, воспринимая хайку, западный читатель приходит в восторг. С ваших плеч словно снимается тяжелое бремя. Вы испытываете облегчение. И единственное, что остается сказать, это «аминь!».

Жить в исполненном хайку духе – вот, по-моему, достойная человека цель. Хотя даже заикнуться об этом – все равно что отречься от всего мной написанного. Наверное, я приближаюсь к той степени просветленности, которая побудила Фому Аквинского на смертном одре воскликнуть: «Я видел то, перед чем все мои писания – как солома».

Новые небеса и земля!^[72] Почему бы им не явиться без обычной бойни и уничтожения? Неужели мы не можем остановить бесчувственную общественную машину, объявить каникулы в области морали и, воспользовавшись новообретенным ви́дением, установить на земле порядок, гармонию, справедливость и мир? С каким множеством бесполезной гнили мы бы покончили, просто предоставив землю самой себе! Величайшие революции зарождались в моменты молчания и тишины. Изобретения и открытия, видéния и пророчества – все возникало в момент безмолвия. Как и каким образом? И откуда являются идеи, вновь и вновь изменяющие лик нашей земли? Наверное, и здесь не обошлось без родовых мук, происходящих, однако, в глубокой, безмолвной тьме.

Давайте открыто озвучим мысль: человек с лица земли не исчезнет! Ибо даже в самый тяжелый и темный час глаза его широко открыты. Земля со всеми ее богатствами принадлежит ему. И не для того, чтобы он ее уничтожил. Иегова запечатлел это в ответе, данном бедняге Иову.

Но в какие глубины тьмы мы опустимся?

Нигде, ни в одном небесном реестре не записано, сколько нам еще осталось пройти или претерпеть. Это решаем только мы, каждый в отдельности. Кое для кого самые тяжелые испытания уже пройдены, другие еще ожидают их. И все мы находимся в одном и том же горшке. Хотя для каждого этот горшок – особый. Наша судьба зависит от способности различать бесконечные трансформации, которые этот сосуд жизни – la condition humaine^[73] – претерпевает. Те, кто считает, что этот горшок одинаков для всех, говорят на языке гибели. Ибо Творец и Его творение едины и неделимы.

Любой, кто испытал единичность жизни и ее радость, знает, что быть – это уже всё. Как писал Шекспир, «на все – свой срок»^[74]. Они по сути – одно и то же.