Дайте мне обезьяну - Сергей Носов

Колян сам пожалел, что вспомнил о своем происхождении: сын врачей-ветеринаров, чего он всю жизнь почему-то стеснялся, – а тут вдруг в штабе расхвастался (обсуждалась возможность материализации Ушанки): мол, все эти «противоэпизоотические показания» и «вакцинации-стерилизации» он с молоком матери впитал; таков, мол, дискурс был в их семье типа лексики по работе. «Тебе и карты в руки», – сказали Коляну.

Что было, то было. Отец по линии Госэпидемнадзора был одно время ангажирован службой отлова безнадзорных животных – шла кампания профилактики бешенства. Юный Коленька, столь же здравомыслящий, сколь и впечатлительный, однажды побывал у отца на работе – в так называемом карантинном виварии. С тех пор слово «живодерня» стало для Николая кодовым именем благоприобретенного комплекса, так и не изжитого им ни на его философском, ни на экономическом, куда он перепоступил после академки, ни опять на философском, где восстановился, чтобы защитить дипломную с весьма не характерным названием «Долг и платеж» («…и падёж», слышало чуткое ухо нечто ветеринарское).

Ни философом, ни экономистом, ни тем более зоозащитником Николай так и не стал. Public relations – вот муза, которой он служит.

Не хотел за Ушанкой. Пункт-приемник находился за чертой города. Думал взять Тетюрина как зачинателя проекта, но тот после утренней стрелки на безымянном острове крепко спал у себя в номере. Друг Жорж взялся помочь. Третьим был водитель автобуса Женя, которому платили 200 в день (рублей).

Предчувствуя стресс, Колян (что делать!) купил пузырек.

Хозяин сторожки называл свою каморку офисом. А может, он и прав был – сторожкой помещение становилось только после шести, когда уходили служащие. Что-то среднее между школьным мед. кабинетом и жилконторским «красным уголком», каким хранит его коллективная память.

– Батя, а за кого голосовать будешь?

– Не голосую, – гордо ответил старик.

– Абстинент, – сказал Жорж.

Сторож, по-видимому, почувствовал себя уязвленным:

– Ничего, ничего, я тоже грамотный. Я такой тут зачет сдал, вам и не снилось.

– Тут зачеты сдают? – удивился Колян.

– А ты как думал! – важно изрек старик. – Мы тоже грамотные! У нас начальник еще в прошлом году в Москву посылался. На курсы повышения этого… квалификации. Потом семинар здесь проводил, читал предметы разные… Мы зачет сдавали.

– Ну и какие предметы вам начальник читал?… интересно даже.

– А вот такие. Зоопсихологию!.. Съел?… Вот какие!.. Управление стаей!.. Съел?… Юридические вопросы отлова!..

– Да ты, батя, профессор!

– Профессор не профессор, а перед Европой обязательства имеются!.. Гуманизм, можно сказать!

– Подожди. Тебе-то зачем сдавать зоопсихологию. Тебе надо психологию воров-собачников… или как вы их называете…

– А ты не думай, я тут только с весны сторожу. А до того я двадцать пять лет на отлове работал. Я с закрытыми глазами ее поймаю. Меня тут каждая собака знает. Я по улице иду, а они уже передают друг дружке, что Митрофанович идет, за километр обходят!

– Ты, батя, если цену нагоняешь, зря стараешься, договор дороже денег.

– Здесь ждите, ключи принесу. – Он вышел из помещения.

Колян смотрел в зарешеченное окно и видел глухую кирпичную стену, обезображенную многочисленными выщерблинами, словно здесь кого-то расстреливали. «Сиська» – мелом написано кое-как, стало быть, конкуренты проникли даже сюда.

Жорж изучал от скуки приказы на стенде, которые ему казались юмористическими, и основополагающие документы – положения, инструкции, предписания.

– А вот и про нас! – Он читал: – «Запрещается присваивать себе отловленных животных, продавать их и передавать каким-либо организациям».

Колян отозвался:

– Посодють.

– Слушай, как тебе нравится? «Эвтаназия и стерилизация производится только лицензированным специалистом-ветеринаром с соблюдением правил обезболивания».

– Мне это не интересно, – сказал Колян.

Вернулся страж и повел их в собачий острог. Собак было человек пятьдесят, несчастные заключенные; все сразу завыли, залаяли, заскулили. Справа под навесом за металлической сеткой томились больные, облезлые, у одной, отдаленно похожей на лайку, весь бок был голый и мокрый, у другой живот раздут так, что касалась земли гипертрофированными сосками. Слева – вроде бы чистые.