Отпечатки - Джозеф Коннолли

— Может, присядете? — предложил Майк, вытаскивая пару стульев с прямыми спинками из-за тяжелого квадратного обеденного стола с витыми ножками и толстыми перекрестьями распорок. — Это что-то вроде… полагаю, миссии. Просто мы решили, что в мире времен Второй мировой — ну ладно, в Англии, — несмотря на все опасности и лишения, было намного лучше жить. Тогда были ценности, понимаете? И каждый знал свое место в обществе. Тогда было чувство семьи.

— Просто… — вставила Уна. — Майк, может, заваришь нам чаю?

— Просто, да, — согласился он. — Чай. Хорошая мысль. Чаю, Пол? Бочка? Да? Великолепно. И поэтому я — мы — начали, гм, — ну, в общем, воссоздавать его. Насколько это в наших силах. Я собирал все эти вещи, ох, — уже многие, многие годы. Десятилетия. Раньше их везде было полно, знаете ли. Когда-то. И очень дешево.

— Да, — пробормотал Бочка. — Неудивительно.

— Но теперь они довольно редки — ну, некоторые, — словно защищаясь, добавил Майк.

— Да, — согласился Пол. — Прекрасный пример — стул, на котором я сижу. Фиксированная цена, ага? Одобрен правительством. Приятный запах воска и все прочее.

Майк и Уна пораженно уставились на него, а затем друг на друга.

— Верно, — согласился Майк довольно громко, довольный до того, что пока не находил слов, дабы это выразить. — У них у всех оригинальные ярлыки внизу сохранились, можете посмотреть.

— Волшебно, — подтвердил Пол. — Верю на слово. Да, кстати, — я сам увлекаюсь дизайном. Прочитал пару-тройку книг, так, нахватался по чуть-чуть там и сям. И — вы уж не теребите бедолагу Бочку, ладно? В душе он парень неплохой, но не отличит комод Людовика Пятнадцатого от ящика для чая, да, Бочка? Прошу прощения за мой как его там…

Бочка скорчил рожу и шмыгнул носом.

— По мне, стул есть стул. У тебя часом не найдется сигаретки, Майк? У меня как раз кончились. Ну да, я знаю, это против правил и так далее, но мне позарез нужна пара затяжек, чесслово.

Майк нервно глянул на Уну, она задержала его взгляд на какую-то секунду, затем расширила глаза. Майк заметно расслабился (теперь, когда она все одобрила) и весьма заговорщицки сообщил Бочке:

— У нас где-то лежат «Вудбайнс».[16]

— Да ну? — удивился Бочка. — Не знал, что их еще выпускают. Погодите, они разве не военных времен? Их давно уже нету.

Майк и Уна дружно засмеялись над подобной нелепицей.

— Нет-нет, — уверил его Майк, роясь в среднем ящике почти черного буфета якобы времен Якова I. А затем, предлагая им закурить, он довольно извиняющимся тоном добавил: — Ну, сама пачка — да. Подлинная, года 1940-го, может, — но сигареты внутри свежие. Ну — относительно. Не то что бы мы их сами курили. Это вроде как реквизит. К тому же — нам не нравится, если честно… нарушать какие бы то ни было, гм, предложения Лукаса о том, как мы все должны себя здесь вести. Он был так добр к нам — нам кажется, это неправильно, понимаете, — ну, идти против него в мелочах. Когда он так много дает.

— Думаете? — уточнил Бочка, вытягивая эту чертову крошечную сигаретку из болотной выдвижной пачки на десяток, — и быстро ее зажег, прежде чем Майк, господи всемогущий, ну не знаю — успел вообразить себе Пресвятую Деву Лукаса или еще чего в этом роде, и предложить ему «Вудбайнс» с видом обреченной жертвы (говорю вам — он вот-вот самобичеванием займется).

— Даже наши светомаскировочные шторы, если честно, — поблажка со стороны Лукаса, потому что нигде больше нет штор, таково правило. Нам он сделал послабление, потому что снаружи их совсем не видно, понимаете? Окна просто темные, как и все остальные. Нам повезло, да.

Бочка кивнул:

— А я-то хотел розовые в клеточку и с оборочками занавесочки в будуаре — конец, значит, моим планам, да?

— Ха! Не обращайте на него внимания, — засмеялся Пол. — Он не виноват, что такой безнадежный невежда. Ты ведь невежда, а, Бочка? Ничего не поделаешь, ты ни черта не знаешь вообще ни о чем. Сказать тебе, чё я думаю, Майк, — я думаю, ты стоящую вещь тут учинил, парень. Блеск. А стенки эти — вы что, их поставили, потому что в те дни комнаты были маленькие, да?

— В точку. Лукас не потерпел бы никаких настоящих перестроек здесь, и я полностью его понимаю. Но таких особнячков тридцатых годов, какой мы стремились воссоздать — штук шесть напихать можно в то пространство, что он нам отвел. Большую часть мы вообще не используем, ужасное расточительство, я считаю, но что поделаешь. И вся обстановка, разумеется, — она вся масштабирована. Иначе совсем бы потерялась. Однако место — подлинное расположение, — напирал Майк, и сияние подлинного энтузиазма гордо мерцало в его широко открытых глазах, — расположение Печатни, конечно, превосходно, совершенно — абсолютно аутентично — потому что… Не знаю, заметили ли вы, но здания по бокам — справа и слева, ага? — современные, знаете ли. Совсем недавно построенные. Они, конечно, в стиле, это правда, — но воздвигли их в конце восьмидесятых. Я интересовался. — Тут его голос упал и скис. — Квартиры на заказ для тогдашних яппи. — Но едва сей неаппетитный кусочек, слава богу, был извлечен из окружающего варева богатства и красоты, Майк смог продолжать с удовольствием. — Я вообще-то к тому, что оригинальные склады вокруг нас — они две ночи подряд держались в самом разгаре немецкой бомбежки Лондона. Весна сорок первого, насколько я могу судить. Это здание, говорю вам, — оно все знает о войне, уж вы мне поверьте. Жило во время войны, понимаете? И выжило. Мы должны… уважать его, я бы так сказал.

Ну-ну, думал Бочка: да куда же это я задевал бич? Пожалуй, одолжу его нашему новому другу (говорю вам, этот наверняка кончит тем, что на кресте, нафиг, повиснет. И будет счастлив). И еще — вот уж не знаю, один господь ведает, за каким чертом Пол все трындит об этой ерунде. Я сперва думал, что он издевается, а он-то не прикалывается, теперь я вижу. Всерьез говорит, придурок. Ладно — вот вы мне скажите: что, блин, такого умного в том, чтобы убрать свет черными тряпками и жить в обувной коробке, набитой какой-то дрянью всех цветов на свете, от блевотины до дерьма? Нафига это все, а? Потому как если это искусство, засуньте его себе в задницу. И я сижу здесь, только чтоб разузнать об этой кретинской готовке, которую Пол на меня повесил. Не то чтобы я против малехо покопаться на кухне — если честно, мне нравится. И да — у меня ничё так себе получается, это правда. Но жрать за одним столом как одна большая счастливая семья — боже упаси. В смысле — все это немного похоже на… о черт: я чё, снова в школе? Ну ладно. По крайней мере, у нас есть крыша над головой: уже что-то. Потому что это правда, что Пол говорил тогда про Крошку Дэви, — он нам мешать начинал, Дэви этот. Я только надеюсь, что Пол не забудет, зачем мы здесь, вот и все: нам надо бы делом заняться, и поскорее. Бабла срубить. Да вы только посмотрите на него — охает да ахает, себя не помня… о чем это они там сейчас болтают? А, ну да, — о каких-то зубчатых каминных изразцах цвета грязи; да мы бы с вами кувалду бы к такой штуковине применили, едва, блин, завидев. Я словно в гребаные «Антикварные гастроли»[17]попал, или вроде того. А эта малышка Уна — посмотрите на нее. Сколько ей лет, интересно? Тридцать? Максимум тридцатник — еще относительно ничего: вы гляньте, какие клевые буфера. И какого черта она заперлась с ебаным проповедником в этой Комнате ужасов,[18]а? Не нравится мне это место — полным-полно психов. Ладно — пора это дело прекратить. Потому как они уже перешли к линолеуму, боже правый, и, похоже, мне не удастся вставить словечко и убраться отсюда живым. Я вам говорю, мужики, — я сейчас нафиг в кому впаду.