Предатель - Андрей Волос

Сразу несколько больных истошно завыли. Из коридоров между тем перли новые.

— Кто не записан на телевизор, назад! — истошно орала дежурная сестра. — Назад, говорю!

Тут как раз снова грянула музыка, и сладкий женский и добрый мужской голос затянули что-то сердечное, доверительное, родное:

На трибунах становится тише…

Тает быстрое время чудес.

До свиданья, наш ласковый Миша,

Возвращайся в свой сказочный лес!

И вдруг!..

Вдруг!

Миша взмахнул рукой и, печально и трогательно улыбаясь, стал медленно подниматься над стадионом!

— А-а-а-а!.. — всколыхнулся холл у телевизора. — О-о-о-о!

Расстаются друзья.

Остается в сердце нежность…

Будем песню беречь!

До свиданья, до новых встреч!..

Холл горестно выл и бился. Кто-то вскочил на стул и прыгал, держась за спинку и по-обезьяньи приседая.

— Улетает! — орал Никаноров, наваливаясь на Бронникова. — Бля, ведь улетает!

— Улета-а-ает!

— Назад, кто не записан! Санита-а-ары!!!

Не грусти, улыбнись на прощанье,

Вспоминай эти дни, вспоминай…

Пожелай исполненья желаний,

Новой встречи нам всем пожелай.

Миша поднимался все выше, и камера неотступно следила за ним.

Он махал лапой, прощаясь!.. Он их видел!..

У Бронникова перехватило горло.

— Санитары! — дико орала дежурная, напуганная картиной нечеловечески яркого горя. — Санита-а-ры!

Уже мелькала озверелая красная рожа Кайлоева, и еще трое или четверо распинывали рыдающих по разным углам, гнали в коридор, по палатам…

Вой стихал.

Камера смотрела в пустое сизое небо.

Олимпиада кончилась.

* * *

Назавтра состоялось заявленное свидание.

Он иногда думал об этом. В специальной психушке просто так не позволили бы на свиданки шастать… там, говорили, только к родным раз в месяц, а больше — ни-ни. Вот как получается… Мог ведь Семен Семеныч его и в спецуху сунуть… мог, конечно, что ему. Но не сунул. Выходит, чего ни коснись — всюду он Семен Семенычу обязан. Вот, язви тебя, благодетель!..

Дежурная медсестра привела Бронникова к выходу из отделения. Охранник Фесунов хмуро сверился с записью в журнале. Неспешно отпер дверь, выпустил в коридор.

Вдоль стены стояло несколько стульев.

Медленно подшаркав, Бронников сел рядом с Игорем Ивановичем.

Фесунов, от скуки любопытствуя, наконец-то закрыл дверь, и тогда Бронников маленько распрямился.

— Ничего, ничего, — сказал Шегаев, одобрительно его оглядев. — Вид вполне сумасшедший.

— Стараюсь. Уже даже обещают выписать.

— Было бы неплохо. Не век же в дурке сидеть…

— Что это? — спросил Бронников, имея в виду свернутый в трубку журнал у него под мышкой.

— А вот полюбопытствуйте.

Раскрыв, предъявил какие-то причудливые мозаики.

— По-английски кумекаете?

Бронников смутился.

Добиваться подробностей Шегаев не стал, растолковал по-русски.

Оказалось, то, что было подано в научном журнале как чрезвычайно любопытное открытие американского математика, ему было известно прежде.

Причем давно — даже до ареста.

Игорь Иванович увлекся рассказом, говорил ярко. Подробности вспыхивали, оставляя после себя долго гаснущее зарево.

Бронникову казалось, что он не о чужом слушает, а вспоминает свое. Свое, но очень давнее, крепко забытое.

Дом на Селезневке… немощеный двор… третий этаж, зеленая дверь.

Вот как было!..

— Князевы? — в какой-то момент встрепенулся он. — Игорь Иванович, вы сказали: Князевы?

— Князевы, — кивнул Шегаев. — А что?

— Погодите, это уж не те ли Князевы… Господи, это уж не дядька ли Ольги Князевой, к которому она в Москву приехала?!

— Вашей Ольги Князевой?

— Ну да! Она ведь перед войной два года в Москве провела, в медучилище. И пока общежития не получила, жила у дядьки!

— Два года перед войной — следовательно, с тридцать девятого?

— Ну да. Или с тридцать восьмого.

— Не знаю, Гера… К тридцать восьмому меня там уже давно не было.