Вулканы, любовь и прочие бедствия - Сигридур Хагалин Бьёрнсдоттир

Папа не рассказывал мне на ночь сказок: мол, и без них в мире вздора хватает, а читал мне книги по геологии, астрономии и магнитологии. Он лежал рядом со мной в моей маленькой кроватке, зачитывал и объяснял, рисовал геологические слои и эллипсы, изображения Земли в разрезе, приводил основополагающие доказательства происхождения Вселенной. От него пахло табачным дымом трубки, его большие очки были в разводах, а сам он — более старым и седым, чем другие папы, но он был центром моего существования. Когда в 1980 году извергалась Гекла, я так боялась за него, что думала, мое пятилетнее сердечко не выдержит. Но он все-таки вернулся домой, усталый, довольный, с песком в волосах, и подарил мне кусочек лавы.

«Смотри, карапузик: вот наша Земля, совсем новенькая»,— сказал папа, вручая его, словно нечто хрупкое и бесконечно драгоценное. Я едва осмеливалась прикоснуться; мне казалось, он до сих пор раскален или просто нагрелся в папиных больших руках: красновато-фиолетовый, размером с булочку, шероховатый и на удивление легкий. Он оставил на моей ладони острые песчинки; я растерла крошки и слизала их, пока папа не видит. На вкус они были как кровь.

А сейчас звонит первый будильник, мой муж переворачивается на другой бок, вытягивает руку и выключает булькающий звук арфы. Я лежу под одеялом с закрытыми глазами, пытаясь растянуть три минуты, прежде чем мой телефон врубит тревожную сирену.

Мы лежим бок о бок, не открывая глаз, и притворяемся спящими. Я знаю, что он не спит, и он знает, что я проснулась: после десятка лет в браке такое чувствуешь сразу. Но бывают вещи и похуже, чем просто лежать рядом и делать вид, будто спишь.

Затем он садится, потягивается и зевает, вылезает из-под одеяла, открывает двери и выходит в коридор, топая пятками по выбеленным дубовым половицам,— и как только походка может быть такой знакомой?

Я не размыкаю глаз, пока не раздается звук струи в туалете; даю им привыкнуть к темноте, а потом вытягиваю руку, беру с ночного столика телефон и выключаю его, когда будильник уже вот-вот готов зазвонить, в 7:00. Сегодня 4 марта. Прогноз погоды: ветер северо-восточный, 8–13 метров в секунду, ясно, местами небольшая облачность, но к середине дня у южного побережья ожидается сильная облачность, возможен снегопад, температура около нуля. Если мы хотим что-нибудь рассмотреть, надо вылететь до полудня. В море у Рейкьянеса продолжаются подземные толчки, приборы Метеорологического центра зафиксировали ночью несколько толчков силой более пяти баллов, в шести километрах к востоко-северо-востоку от острова Эльдей.

А в остальном это совершенно обычное утро понедельника, я принимаю душ, открываю дверь в комнату Салки: «Просыпайся, карапуз!» «Эрн, вставай!» — кричу я, громко стуча в дверь; тяну за ручку, но мой сын заперся. Стучу снова: ему к восьми надо быть в литейном цеху. За дверью никаких признаков жизни, а ведь он уже взрослый, ему хорошо за двадцать, пора бы уже научиться отвечать за себя.

Мы с мужем движемся по дому, не пересекаясь, словно планеты по разным орбитам; без слов делим утренние домашние обязанности. Когда я спускаюсь вниз, чтобы выжать апельсиновый сок и взять мюсли и простоквашу, он уже включил кофеварку и развешивает белье; я собираю еду; мы по очереди зовем детей, поднимаем их с постели.

Самое что ни на есть обычное утро понедельника; на кухне бормочет радио, я прислушиваюсь, когда в половине восьмого выходит краткий выпуск новостей, но в нем не упоминается о подземных толчках близ Рейкьянеса. Сейчас это не новости, а будничное явление. Выпуск новостей закончился, следующий в восемь часов, короткая пауза, а затем фортепианная музыка, щемящее шествие звуков: «Павана на смерть инфанты». Ласково, печально и бесконечно красиво, поэма скорби по умершему ребенку; я закрываю глаза, невыразимая красота захлестывает меня, останавливая все утренние дела.

Муж спускается на кухню, ставит в кофеварку капсулу и нажимает на кнопку,— изящную музыку заглушает грохот.

—Что?— спрашивает он, увидев мое лицо.— Что я сделал? Что не так?

—Да ничего,— отвечаю я, отводя глаза.

—Послушай-ка,— говорит он со смехом.— Да ты плачешь? Из-за радио? Да что с тобой стряслось?

Я лишь мотаю головой. Муж обнимает меня, и я чувствую: он меня любит. Мы с ним женаты уже более двадцати лет.

Он целует меня и кричит детям: «Пока!» Близится день расплаты для страны, день сдачи налоговых деклараций, и ему нужно рано прийти на работу, чтоб помогать своим клиентам задокументировать имущество и доходы. «Аудит — это искусство сказочника»,— говорит он иногда, и это удачная тема, она всегда вызывает смех на застольях. В эти дни он сочиняет сказки для госбюджета с утра до поздней ночи.

Я снова колочу в дверь к Эрну: ей-богу, сейчас за ней слышится недовольная возня. Когда я спускаюсь на кухню, Салка уже сидит за столом, сонная и растрепанная, в желтом летнем платье и колготках.

—Доброе утро, карапузик,— говорю я, наливая ей ложку рыбьего жира,— оденься-ка потеплее, на улице очень холодно.

—А мне не холодно, мне хотится быть в платье,— отвечает она, проглатывает рыбий жир и поскорее запивает его апельсиновым соком.

—Не «хотится», а «хочется»,— поправляю я.— А одеваться не по погоде неразумно. Как мы называем тех, кто ведет себя неразумно?

—Дураки,— бормочет она.

—А мы с тобой дураки?

—Нет, мама. Но только мне не холодно,— отвечает Салка, выливает в тарелку молоко, высыпает мюсли, отсчитывает девять ягодок черники, как всегда, а потом складывает их по одной себе в рот, сосредоточенно наморщив переносицу. Ей восемь лет, для своего возраста она мала, она как будто тщательно играет роль захудалого последыша и не желает расти.

Из коридора доносятся тяжелые шаги. Это притопывает Эрн, щурит глаза, смотрит на часы на кухне и ругается. Он уже в рабочей одежде, ярко-голубой с оранжевым комбинезон с желтыми светоотражателями поперек груди; темная шевелюра не чесана, на верхней губе щетина.

—Доброе утро, ваша светлость. Неслыханное дело — вы встали! Не желаете ли завтрак, не нужно ли вам побриться?

Чувствую, как из меня рвется наружу убойное желание контролировать каждый его шаг, и не успеваю обуздать этот порыв. Эрн мотает головой: времени нет, и так опаздывает. Он возвышается надо мной — мой красивый сын; из чувства долга целует меня в щеку, отбирает у меня чашку с кофе и делает внушительный глоток, обжигается, снова ругается, кладет свою лапищу на голову сестричке и ерошит темные кудряшки: «Пока, карапузик!» — и вот его уже и след простыл.

—Береги себя!— кричу я в закрывающуюся дверь. Старенький «форд» с кашлем заводится, с улицы доносится шум мотора, затем становится все тише и исчезает.

—Поторапливайся,— говорю я Салке.— А крыс твоих покормить не надо?

—Это не крысы. Они называются дегу.

—Дегу — крысы с кисточкой на хвосте; покорми их перед выходом.

—Мама, мне хотится кошку.

—Не «хотится», а «хочется». А как ты думаешь, что твои крысы на это скажут?