Киномания - Теодор Рошак

Установки, не рассыпающиеся лишь потому, что связаны проволокой, пленка, склеенная известью и древесным соком… даже если все это — не фантазии свихнувшегося старика, то ведь на монтажном столике фильма не сделаешь, если только у тебя уже нет фильма для монтажа. Если он и в самом деле снимал какое-то кино, то как? И что он снимал? Никакой камеры здесь я не видел.

— И как же вы снимаете? — спросил я.

— У меня нет камеры, — сказал он.

— Тогда откуда же берутся ваши фильмы?

Он сделал высокомерный жест в сторону жестянок в глубине пещеры.

— Я стал первым в мире режиссером-каннибалом. Мой фильм пожирает их фильмы. Это выживание наиболее приспособленных.

— Так вы просто монтируете и больше ничего?

— Я называю это прореживанием. Как в саду. Я прореживаю лишнее, оставляя самую суть. Даже в лучшем фильме есть что-то лишнее, даже в худшем есть какая-то суть — что-то смешное, что-то таинственное, что-то жуткое. Может быть, всего один кадр — глаз, улыбка, естественный жест актера, свет, отраженный драгоценным камнем. В моих собственных фильмах по-настоящему важными были какие-нибудь несколько секунд. Даже если бы с неба свалились все нужные мне деньги, ничего бы не изменилось — остались бы всё те же несколько секунд. Как видите, в этой моей маленькой целлулоидной вселенной я — бог. Я решал, что останется, а что погибнет. Я стал режиссером режиссеров.

Я прошел в глубину пещеры, чтобы осмотреть полки, несомненно, самой полной фильмотеки в акватории Индийского океана. Просматривая бирки, которые можно было прочесть в сумерках пещеры, я не мог с ним не согласиться — в основном это было дерьмо. Ковбойские фильмы студии «Монограм», субботние сериалы, подающие надежды дивы, порнография. Целую полку занимали какие-то учебно-производственные фильмы, все они учили правильно обращаться с машинами и химическими веществами. Другую полку занимало нечто под названием «Избранные места дерби выживания». Но мой глаз не стоял на месте, выхватывая названия фильмов Ренуара, Трюффо, Бунюэля, Куросавы, Хичкока, Бергмана, Росселини. Там были мультфильмы Диснея, вестерны Джона Форда, слезливые фильмы с участием Бетт Дэвис, «Наблюдения» Пита Смита, комедии Престона Стерджеса стояли вперемешку со старыми киножурналами, географическими фильмами, «Маршем времени»{369}. На нижней полке последнего стеллажа я увидел с полдесятка коробок с надписями: «Учебные проекты — отходы». А рядом стояли последние фильмы коллекции — два этих названия сразу же привлекли мое внимание: «Обжора» и «Недо-недо». Значит, он видел работы главного своего ученика. Что он о них думает? Я отложил этот вопрос на потом и на том завершил свою короткую экскурсию.

— У вас здесь всякой твари по паре.

— Присылают что попадя. В основном самого низкого качества — то, что им больше не нужно. Некоторые даже в монтажный столик не заправить. Труднейшая задача. Я никогда не знаю, что привезут в следующий раз. Новости кино, «Беспризорные мальчишки»{370}… Вы, может, слышали про «Роудраннера»{371} — есть такая глупая птичка. Кажется, у меня полное собрание. Порнуха во всех видах — этого добра сколько угодно. В школах по ним изучают всевозможные эффекты. В последнее время я по каким-то причинам получаю опусы некоего Ран Ран Шоу{372}. Из Гонконга, кажется. Вы его знаете?

— Боюсь, что да.

— Просто поразительно. Этот человек, похоже, лепит фильмы как пирожки. Один не отличить от другого. Люди дают пинки, щиплются, визжат… Из сорока миль его творений мне удалось выкроить всего шестнадцать порядочных кадров. Вы не поверите, но мне один раз прислали восемь нерабочих копий «Гражданина Кейна» — каждая хуже предыдущей. Из восьми мне и одной цельной не удалось склеить. Они так старательно изучают этот фильм в классах, что просто рвут пленку на части, — Он помолчал, на его губах появилась самодовольная ухмылочка, — Я рассматриваю это как большой комплимент, хотя мои тюремщики об этом и не знают. Понимаете, ведь это мой фильм. Все лучшие части — мои. Орсон мог бы подтвердить.

— Я знаю. Он мне говорил. Я хотел включить эти сведения в мою книгу, — Я видел, что это доставило ему удовольствие.

— Как видите, я теперь стал помойным ведром киномира. Отходы, мусор, всякая дрянь — все это в конечном счете попадает ко мне. Но я работаю со всем, что присылают.

— Но как именно работаете? — спросил я. Мне доводилось видеть фильмы-компиляции, склейки фрагментов из самых разных источников. Они были главным элементом системы обучения, любительскими упражнениями в дешевом кино. Я не мог поверить, что подобная пища удовлетворяет его творческий голод. — Что можно делать с этими лентами — только склеивать кусок с куском?

— Но склейка таит в себе такие возможности! Вы и представить себе этого не можете, и я тоже не мог, пока мое искусство не свелось наконец к одному этому навыку. Если тебе нечем себя занять — а сколько лет прошло, тридцать с хвостиком? — ты научишься делать чудеса с бритвой, перочинным ножом, капелькой клея, обрывком пленки. Мы, конечно же, работаем без звука. Как оно и было вначале. Чистое кино. Образ и ничего, кроме образа. Это чистое искусство.

— А как насчет Unenthüllte? С этим здесь не очень-то разбежишься?

Он посмотрел на меня удивленным взглядом.

— Вы знаете это слово?

— Я его узнал от Орсона.

— Ах, да. Он должен был запомнить. У него была слабость ко всяким фантомам. Как вы увидите, я не отказался от Unenthüllte.

— Вы хотите сказать, что покажете мне свои творения?

— Если вы изучали мои второстепенные работы, то почему бы вам не познакомиться с моим magnum opus[58]?

Он с гордостью откинул занавеску, закрывавшую нижнюю часть монтажного столика. Там на полке стояли на ребре несколько коробок с пленками. Я наклонился, чтобы в сумрачном свете их рассмотреть. Названий не было — только номера.

— Это ваша работа? — спросил я.

— В ожидании мировой премьеры.

Я отыскал самый большой номер на коробке.

— И это все один фильм? Сорок две катушки?

— Точнее, сорок три. Но не все полные. Кое-где пленки всего на пять-десять минут. То, чего на тот момент требовал общий замысел фильма.

— И этот фильм завершен?

— Скажем так: он готов к просмотру в любую минуту. Хоть сегодня, — Он почти с нежностью добавил: — Теперь вы понимаете, почему я опасался — не увезли ли вас? Полжизни я ждал публики. Вас.

Я не мог не восхищаться хорошей миной, которую он делал при плохой игре, изображая кинематографического Просперо в своем островном изгнании{373}. Я не сомневался, что за ироническим фасадом скрывалось давно уже разбитое сердце. Он был не из тех, кого легко полюбить, особенно в этой его ипостаси — униженный, дряхлый; но тем не менее я испытывал к нему жалость.