Человеческая комедия - Уильям Сароян

– Вам это по средствам?

– Нет, – сказал Корбет. – Ну и что? Может, после войны кто-нибудь и вернет мне долг. Не могу я быть хозяином бара, да и все тут! Как был, так и остался боксером и Молодчагой Корбетом. – Он помолчал секунду, припоминая что-то неприятное. – Вчера вечером стою я за стойкой и стараюсь примириться со своим положением, как вдруг какой-то остряк мне кричит: «Эй ты, псих! Дай-ка еще выпить!» И не солдат, а кто-то здешний, из Итаки. Я оглянулся – кроме меня, за стойкой никого. «Псих? Это ты мне?» – спрашиваю я. «Да уж конечно не себе», – говорит этот тип. Ну что мне делать? Не могу же я его бить, ведь я же бывший боксер. Подхожу к нему и беру его вот так… – Корбет схватил одной рукой Спенглера за лацкан и, угрожающе подняв другую, переждал, пока не схлынула ярость. Потом он повторил то, что сказал вчера пьяному задире: – «Ты попал под руку Молодчаге Корбету. Если я тебя стукну, ты наверняка будешь покойником, а я не хочу мертвецов у себя в баре. Убирайся, и чтобы ноги твоей здесь больше не было. Чтобы носа ты сюда не показывал, покуда жив. И радуйся, что жив остался».

Корбет отпустил лацкан Спенглера. Он дрожал от бешенства.

– У меня потом всю ночь руки тряслись, – сказал он. – Но случается со мной это уже не первый раз. Такие вещи происходят чуть не каждый вечер. И всякий раз я себе говорю: «Хватит! Надо прикрыть эту лавочку. И смыться, пока не поздно». Мне становится страшно. Боюсь, потеряю когда-нибудь голову и кого-нибудь пристукну. Держать бар не такая простая штука, для хозяина бара у меня слишком доброе сердце.

Управляющий телеграфной конторой поболтал еще минут пять с бывшим боксером, а потом пошел к себе на работу. Когда он выходил из бара, солдаты завели пианолу на всю мощность. Теперь она играла «Белый бутон». Пока крутился барабан, солдаты слушали слова песни и подпевали музыке. Спенглер постоял минутку и тоже послушал. Пели солдаты не слишком-то хорошо, но чувство, с которым они пели, было совсем неплохое.