Здесь живу только я - Александр Пелевин

Если так, то лучше быть больным.

Герман с силой закусил нижнюю губу и вцепился пальцами в край ванны.

Только сейчас, усевшись и наклонившись вниз, он почувствовал складку на своем животе.

★★★

Уже вторую неделю Смородин работал в музее.

Быстрее стало бежать время, стал привычным ритуал открытия стеклянных витрин, пыль больше не въедалась в глаза. Больше не было ночных звонков в кабинете Фейха. Ночью Петр читал стихи — читал запоем, иногда проговаривая губами наиболее сильные строчки. Сборник он носил с собой, чтобы читать дома и в метро. Иногда, если

Петр забегал на работу на час раньше, они беседовали с Грановским.

— А я сразу понял, — говорил Грановский. — Что вы не читали Фейха. Самым любимым стихотворением вы назвали то, которое первым выпадает в поиске. Я слышал по телефону, как стучали клавиши, когда вы набирали «Юлиан Фейх». Но я все равно взял вас на работу, потому что был уверен, что вам здесь понравится.

— Да. Здесь хорошо.

До закрытия музея оставалось пятнадцать минут. Посетителей было немного. В коридоре неловко мялся длинноволосый юноша с фотоаппаратом, в первой комнате пожилая супружеская пара с любопытством изучала покрытый пылью диван. Во второй комнате не было никого, а в кабинете, согнувшись над письменным столом, стояла девушка в красном пальто.

По вискам Смородина прошла холодная судорога: он узнал Сонечку.

Заложив руки за спину, он осторожно подошел к ней и после небольшой паузы сказал:

— Привет.

Сонечка подняла на него глаза. Сонные, красные, с распухшими веками. Попыталась улыбнуться.

— Привет. Что ты здесь делаешь?

— Работаю.

— Удивительно.

Сонечка улыбнулась, на этот раз искренне.

— Как твои дела? — спросила она.

Петр не любил этих дежурных фраз, и она прекрасно это знала.

— Живу, — он всегда отвечал именно так. — А ты как? Где твой друг?

— Он погиб.

— Как?

— Пару дней назад. Он проводил перфоманс с живым крокодилом. Ты разве не читал новости?

— Нет. Если честно, я вообще сейчас не в курсе новостей. Я читаю другое.

Смородину сейчас очень хотелось рассмеяться от этой идиотской ситуации, но не хотелось обижать Сонечку — судя по всему, пару минут назад она плакала.

— Я всегда знал, — продолжил он, — что современное искусство до добра не доведет.

Обидеть Сонечку все-таки пришлось. Она скривила губы и ответила:

— Ты изменился не в лучшую сторону. Мне кажется, ты рад тому, что он умер.

И ушла.

Смородин почувствовал себя идиотом, но затем его губы сами собой растянулись в улыбке. «Перфоманс с живым крокодилом, — подумал он. — Это прекрасно».

Через десять минут музей опустел. Смородин запер входную дверь, поставил чайник на плиту и принялся открывать витрины.

Самым тяжелым было открыть витрину, за которой стоял манекен с костюмом и шляпой Фейха — одна петля дверцы проржавела и с трудом поддавалась, приходилось слегка приподнимать стекло.

В этот раз Петр надавил на дверцу слишком сильно.

Витрина слегка шатнулась, и манекен, который и без того неровно стоял, покачнулся и с деревянным скрипом вывалился прямо на Петра. Он смог удержать его одной рукой, второй придерживая дверцу, но шляпа все же слетела с головы и упала возле книжного шкафа.

— Твою мать, — выругался Смородин.

Он поставил манекен на место, привалив его к задней стенке, чтобы он снова не упал, и нагнулся за шляпой.

Краем глаза он заметил, что под шкафом желтела маленькая бумажка. «Непорядок», — подумал он, нахлобучил шляпу обратно на голову манекена и снова нагнулся, чтобы поднять бумажку.

Оказалось, что бумажка была зажата под паркетом — только один пожелтевший уголок выглядывал наружу. Петр осторожно потянул за этот уголок. Бумажка поддавалась с трудом.

Наконец он вытащил ее — это был сложенный вчетверо листок.

Смородин торопливо развернул его.

Это было письмо Фейха. Его почерк невозможно не узнать.

Здравствуйте.

Мне не очень хорошо, но я продолжаю писать.

В последние дни я много думаю о бессмертии письменного слова. О том, что слово есть та самая субстанция творения, которая была в начале и будет всегда. Сейчас я хочу воспользоваться этим и написать нечто вроде письма в будущее. Представьте себе, вы, читающие эти строки — я давно умер, а слово мое здесь. Я общаюсь с вами и таким образом обретаю бессмертие.

Не знаю, сколько лет прошло с тех пор, как я это написал. Не знаю, какой сейчас год. Но вы знаете. Жаль, что в этом случае не работает обратная связь. Но вы представьте себе, что она работает, и попробуйте ответить мне. Напишите мне письмо и положите его рядом с моим. Пусть себе лежит.

Как вы там живете?

Уверен, что вы победили Гитлера. Иначе я пишу все это зря. Я надеюсь, что вы поймали его, посадили в клетку и провезли по всем советским городам, а затем повесили, как собаку, за ноги, сожгли и развеяли прах по ветру.

Читаете ли вы стихи? Слушаете ли вы музыку?

Может быть, вы уже полетели в космос? Расскажите, как там.

Я безумно хочу знать.

Пишу какую-то чушь. Зря все это. На всякий случай прячу письмо под паркет. Надеюсь, я не отнял у вас лишнее время.

До свидания.

Буду ждать ответа.

Дата письма не была указана.

«Что это? — думал Петр, снова и снова проводя взглядом по этим строчкам. — Какая-то шутка Грановского? Не может быть, чтобы этот листок не заметили за все это время. Но это почерк Фейха и его слог. И бумага явно старая. Ничего не понимаю».

Вместе с листком он удалился на кухню, где уже вскипел чайник. Сел. Налил чаю. Хотел закурить, но вспомнил, что еще не открыл остальные витрины. Оставил листок на столе и вернулся в комнату.

Когда все было готово, он вернулся на кухню, закурил, выдрал из своего блокнота листок и достал ручку.