Поводок - Франсуаза Саган

– У меня семьсот франков, – заявил я, пришвартовываясь.

– А у меня как раз нет, – довольно мило ответила она, и я отправился к ней.

Я провел с Жанин два изумительных часа. Лоранс не допускала никаких вольностей, и я начал уже забывать об остроте наслаждения. Жанин позволяла все, и ко мне вернулась не только радостная раскованность, в нашей любовной игре я словно набирался сил: и если Лоранс и здесь меня сдерживала и контролировала, то и я не открыл перед ней всех заповедей блаженства. Под действием винных паров я был сама нежность с моей подружкой, и она благосклонно отнеслась к моим излияниям. Очень не хотелось с ней расставаться: многие мужчины чувствуют себя подавленно после любви, я же никогда. И эта сумрачная комнатка с коричневым паласом, зелеными занавесками в мелкий пестрый цветочек, с ширмами в том же духе казалась мне если не элегантнее, то уж приветливее, чем обстановка на бульваре Распай. Но все-таки я должен был оставить Жанин и разыскать автомобиль, на что у меня ушла целая вечность.

Кориолан уходил из своей лавочки в шесть часов, я припарковался рядом чуть раньше. Он вышел секунда в секунду; я газанул, надвинул шляпу на глаза. Наклонившись к дверце, Кориолан удивленно поднял брови:

– Во что ты играешь?

– В Аль Капоне! Но ты бы видел меня в полный рост!

– Ты в доску пьян! – констатировал он, усаживаясь, однако, на место смертника.

На самом деле я протрезвел. И, добравшись с Кориоланом до «Льон де Бельфор», постарался восстановить свое блаженное состояние. Кориолан натянуто улыбнулся: у него были для меня плохие новости; но так как я отказался их выслушать, он уселся и начал шутить – да, Кориолан – настоящий друг! Теперь еще и Жанин стала моим другом, и на душе у меня от этого потеплело. Ну и хозяин кафе Серж, славный мой приятель… А потом дворецкий тестя, добряк Тома, к несчастью, уже покойный! Я вспомнил о надгробной оде, которую состряпал своему слуге его бывший хозяин, и с воодушевлением пересказал ее Кориолану. А еще поведал, каких глупостей, словно сорванец, наболтал тестю, прежде чем позволил ему снять с меня штаны. Так что мой успех у публики в кафе, то есть у четырех непритязательных ротозеев, был полный. К ужину я уже совсем пришел в себя и возвращаться домой, ну то есть к ней, не особенно хотел.

– Знаешь, она меня не любит! И никогда не любила! – доверительно сообщил я Кориолану, который дополнительно ко всем своим достоинствам отличался еще и тем, что никогда не опускался до замечаний вроде: «А что я тебе говорил!» – хотя множество раз я давал ему для этого повод.

– Она к тебе привязана, – сказал он, – а это совсем другое дело.

– А помнишь… – Тут мне, кстати, припомнилось, как три года тому назад я получил приглашение работать в музыкальной газете и вынужден был отказаться. Состояния на этом поприще я бы себе, конечно, не сколотил, но на жизнь хватило бы; и что же, Лоранс сделала все, чтобы я не начал зарабатывать. Мне хотелось оживить память Кориолана.

– Ну и что она такое придумала? – спросил он, потягивая виски, готовый слушать все, что угодно.

– Аппендицит! Аппендицит! Именно тогда, когда я уже совсем согласился, у нее начался приступ, да еще с перитонитом в придачу. Мне даже спать пришлось в клинике. Но как только на работу приняли другого – хоп! – выздоровела в мгновение ока.

Тогда я очень боялся, что Лоранс умрет. И я загодя страшно переживал саму возможность этого. Помню, как тяжело было от одной мысли о ее смерти, и все-таки… Тогда она не хотела, чтобы я работал; теперь мне пеняет, что я никуда не устроился… Ну что тут скажешь!

– А если все-таки где-нибудь устроиться? – спросил я у честной компании.

Кориолан с отсутствующим видом тщательно рассматривал свои руки. Я потряс его за плечо:

– Ну так как?

– Знаешь, сейчас так много безработных, – пробурчал он. – Без протекции нет никаких шансов что-нибудь подыскать.

– Но попробовать все-таки можно!

Ничего неразумного в этом не было. Да и что бы могла возразить Лоранс, если бы утром я встал и отправился на целый день на службу? Правда, чем бы она занималась с утра до вечера без своей живой игрушки? С другой стороны, эта самая игрушка по имени Венсан всегда с таким трудом поднималась по утрам, и этой деталью пренебрегать не стоило.

– Послушай, – сказал Кориолан, – вернемся к плохой новости. Я сходил к Ни-Гроша с контрактом импресарио, который ты мне составил. Он посмеялся мне в глаза. Двадцать пять процентов – это противозаконно. Кажется, так и в тюрьму можно загреметь. Теперь он наложил лапу на первую бумагу, и я не получу от него и десяти процентов. Заметь, что Ни-Гроша поклялся все-таки не преследовать меня по суду.

– Пусть будет так. Кстати, знаешь, я сегодня врезал ему хорошенько!

При этих словах посетители, которые потихоньку расползлись по кафе, снова подтянулись к нам; и я им описал во всех деталях более-менее точно, как я врезал несчастному директору «Дельта Блюз», а закончил на сентиментальной ноте:

– Потом я отправился к Жанин, чтобы окончить день красиво!

Я совсем забыл, насколько увлекательна уличная жизнь Парижа. Семь лет я был лишен всего этого лишь потому, что Лоранс с трудом переносила, когда меня не было дома, потому что страшно скучала без своей большой игрушки. (Спьяну это выражение показалось мне смешным.) Зато от провала Кориолана моя свобода и богатство уже никак не зависели; в теперешнем положении что двадцать пять процентов от прибыли, что десять погоды не делали.

– Это надо спрыснуть! – заявил я. – Мсье, угощаю всех.

Я забыл, что последние деньги отдал Жанин. Да, жить своим умом хоть и весело, но недешево. Слава богу, Кориолан стоял начеку: на всякий случай он попридержал от вчерашнего пять тысяч франков. Я потирал руки:

– Так у нас еще остается почти сто тысяч.

– Ну да!

– Старик, мы их промотаем! Завтра едем в Эври!

– В Лоншан! – сказал Кориолан сурово. – Завтра понедельник, и скачки в Лоншане. – В глазах его зажглись огоньки.

– Что будут пить мсье? – напомнил я, и мы навсегда отказались от наших недолгих карьер композитора и импресарио.

Домой я вернулся пьяным. В тишине и сумраке квартиры я добрался до студии, почти не натыкаясь на мебель, только уже у себя стукнулся о бок гигантского новенького «Стейнвея», от которого сразу же пришел в восторг, но тут же почувствовал, как во мне разливается желчь. Красавец инструмент! Только я к нему даже не присяду, лишь пальцами проведу по клавишам. А завтра с утра войду без стука в спальню и объясню Лоранс разницу между вожделенным фортепиано и дозволенным.

Я бы так и поступил, но, когда я проснулся, она уже ушла. Вернувшись в студию, я два часа провел за фортепиано. Все темы звучали на нем возвышеннее, деликатнее, становились какими-то особенными; они разворачивались, струились из-под моих пальцев – бетховенские я мог сделать обрывистыми, Фэтса Уоллера[12]– тягучими, но все словно обновленные и ослепительные. Через два часа я снова стал человеком, юношей, безумно влюбленным в музыку; я снова превратился в милого Венсана и наконец начал жить в согласии с самим собой. Хуже того, я почувствовал себя счастливым вопреки… собственному желанию.