Отель на перекрестке радости и горечи - Джейми Форд

На заднем дворе Генри, надев садовые перчатки, обрезал сухие ветви на старой сливе, сплошь усыпанной мелкими зелеными плодами, из каких в Китае делают вино.

Слива была ровесницей Марти.

Сын и его невеста сидели на заднем крыльце, потягивая зеленый чай со льдом и имбирем. Генри пробовал делать дарджилинг и пеко со льдом, но напиток неизменно горчил, сколько ни добавляй сахара или меда.

— Марти сказал, что готовит сюрприз… надеюсь, я не все испортила… просто он мне все-все про вас рассказал, и мне ужасно хотелось с вами познакомиться.

— Да что обо мне рассказывать, — пробормотал Генри.

— Например, что это ваше любимое дерево. Саманта явно старалась заполнить неловкое молчание между отцом и сыном. — И что вы его посадили, когда Марти родился.

Генри срезал веточку с нежными белыми цветами.

— Это дерево умэ, — объяснил он, произнеся слово «умэ» нараспев, по слогам. — Оно цветет в любую погоду — даже в самые суровые зимы.

— Ну, началось… — шепнул Марти Саманте, так что Генри едва расслышал. — Да здравствует революция… — рассмеялся он.

— То есть как? — встрепенулся Генри, оторвавшись от работы.

— Не обижайся, пап, просто…

Снова вмешалась Саманта:

— Марти говорил, это не просто дерево, а символ.

— Верно. — Генри тронул крохотный цветок с пятью лепестками. — Цветы умэ используют как украшение на китайский Новый год. Еще это символ древнего города Нанкина, а с недавних пор — национальный цветок Китая.

Марти привстал, в шутку отдал салют.

— Ты что? — удивилась Саманта.

— Скажи, пап.

Генри щелкал ножницами, будто не заметив шутки сына.

— Это еще и любимый цветок моего отца. — Генри с трудом срезал толстую ветку. — Символ стойкости под ударами судьбы — символ революционеров.

— Ваш отец был революционер? — спросила Саманта.

Генри невольно рассмеялся.

— Нет-нет, он был националистом. Коммунистов боялся как огня. Но, несмотря ни на что, верил в единый Китай. Дерево умэ для него много значило, понятно?

Саманта с улыбкой кивнула, потягивая чай.

— Я знаю от Марти, что это дерево выросло из веточки сливы вашего отца. Вы ее здесь посадили после его смерти.

Генри, глянув на сына, покачал головой, срезал еще ветку.

— Это ему мама рассказала. — И тут же пожалел, что упомянул об Этель, омрачив счастливый день.

— Простите, — вздохнула Саманта. — Жаль, что я ее не застала.

Генри грустно улыбнулся и кивнул, а Марти обнял девушку за плечи, коснулся губами ее виска. Саманта переменила тему:

— Марти говорит, вы были блестящим инженером, вам даже разрешили досрочно выйти на пенсию.

Подрезая дерево, Генри краем глаза наблюдал за Самантой, будто перечислявшей пункт за пунктом воображаемого списка:

— Вы чудесный кулинар, любите работать в саду, и рыбака лучше вас не сыскать. Марти рассказывал, как вы его брали на озеро Вашингтон ловить нерку.

— Да, верно… — Генри посмотрел на сына. Почему же Марти никогда не говорил ему об этом сам? Ясно почему, достаточно вспомнить расстояние — точнее, пропасть, разделявшую самого Генри с отцом.

Саманта пальцем помешала кубики льда в стакане.

— Еще Марти сказал, вы любите джаз.

Генри встрепенулся. Вот это уже настоящий разговор!

— И не всякий джаз. Основоположников западной школы джаза и свинга — Флойда Стэндифера, Бадди Кэтлетта, — и еще вы большой поклонник Дэйва Холдена, не говоря уж о его отце, Оскаре Холдене.

Генри срезал сухую ветку, кинул в белое ведро.

— Хорошая девочка, — одними губами шепнул он, глядя на Марти. — Повезло тебе.

— Спасибо, пап, ты просто источник сюрпризов сегодня!

Генри как мог постарался выразить чувства, не прибегая к словам, — улыбкой, взглядом. Он не сомневался, что Марти понятна каждая фраза этого безмолвного разговора. Всю жизнь общаясь кивками, движениями бровей и полуулыбками, оба в совершенстве овладели языком знаков. Они с улыбкой слушали, как Саманта демонстрирует свои познания в предвоенной музыкальной истории Сиэтла. Генри слушал и размышлял, как на будущей неделе снова пойдет в отель «Панама», как снова будет обшаривать подвал — все эти ящики, чемоданы, коробки, саквояжи. Насколько было бы легче, будь у него помощники.

И все же сравнение с отцом его задело. Получается, на взгляд Марти, яблоко от яблони… Точнее, не яблоко, а слива. А что, если попросить Марти помочь ему в подвале? Ведь станет легче во всем — и на душе тоже.

Генри снял садовые перчатки, аккуратно положил на крыльцо.

— У отца было любимое дерево умэ, но этот саженец не от него, а от дерева из парка «Кобэ».

— Того, что в старом японском квартале? — удивился Марти.

В ночь, когда родился Марти, Генри сделал надрез на тонкой веточке сливы — одной из многих, что росли в парке, — положил в надрез зубочистку и обернул веточку лоскутком ткани. Спустя несколько недель вернулся и срезал ветку, пустившую корни. Деревце он посадил на заднем дворе и заботливо за ним ухаживал.