Большая грудь, широкий зад - Мо Янь

Неведомо откуда появилась Ша Цзаохуа, о которой не слышали много лет. Она следила за собой и выглядела лет на тридцать. Когда она навестила матушку в хижине у пагоды, та встретила её с прохладцей. А потом Ша Цзаохуа устроила Сыма Ляну сцену любви до гроба в классическом стиле. Она сохранила стеклянный шарик, который он якобы подарил ей в знак своих особых чувств. Предъявила и зеркало, подарок от неё, сказав, что до сих пор по-детски привязана к брату. У Сыма Ляна, который вернулся и жил в президентском люксе на последнем этаже отеля «Гуйхуа-плаза», забот был полон рот, он и не помышлял вести разговоры о каких-то там чувствах. Но Ша Цзаохуа липла к нему как банный лист и довела до того, что однажды он аж взревел: «Милая сестрёнка, что ты вообще себе воображаешь? Денег тебе не нужно, одежды и украшений тоже. Чего же ты хочешь?!» Стряхнув руку Ша Цзаохуа с лацкана пиджака, он, разозлённый, плюхнулся на диван. При этом случайно задел ногой пузатую вазу с узким горлышком. Водой залило весь стол, намочило ковёр на полу, а стоявшие в вазе розы в беспорядке рассыпались по столешнице. Ша Цзаохуа в тонком, словно крылья цикады, чёрном платье опустилась на колени перед Сыма Ляном и впилась в него своими черно-лаковыми глазами. Он тоже уставился на неё: точёная головка, шея тонкая, гладкая, лишь несколько еле заметных морщинок. У Сыма Ляна был немалый опыт по женской части, и он знал, что именно шея выдаёт возраст женщины. У пятидесятилетних она смахивает если не на жирный кусок колбасы, то уж на трухлявый ствол точно. Как Ша Цзаохуа удалось в её пятьдесят сохранить шею такой стройной и гладкой, непонятно. Взгляд Сыма Ляна спустился с шеи на впадинки пониже плеч, на скрытые под платьем груди. С какой стороны ни глянь, пятьдесят с лишним ей не дашь: просто цветок, который долго хранили в холоде, бутылка османтусовой[257]настойки, пролежавшая полвека в земле под гранатовым деревом. Цветок, ждущий, чтобы его сорвали, загустевшее вино, готовое, чтобы им насладились. Протянув руку, Сыма Лян дотронулся до обнажённого колена Ша Цзаохуа. Она застонала и залилась краской, подобно небу на вечерней заре. С отчаянием героя, презревшего смерть, она вскочила и нежно обвила его шею, прижалась пылающей грудью к его лицу и стала тереться о него, да так, что нос у Сыма Ляна взмок, а на глазах выступили слёзы.

— Я тридцать лет ждала тебя, братец Малян, — прошептала она.

— Ты, Цзаохуа, эти штучки брось… — выдохнул он. — Ну прождала тридцать лет, жуткое дело, но я-то при чём?

— Я девственница, — произнесла Ша Цзаохуа.

— Воровка — и девственница! — поразился Сыма Лян. — Да если ты девственница, я из этого окна выпрыгну!

Ша Цзаохуа расплакалась от обиды, приговаривая что-то себе под нос, вскочила, выскользнула из упавшего на пол платья, как змея из своей старой кожи, и улеглась навзничь на ковёр с криком:

— Валяй, проверяй, и если я не девственница, из этого окна выпрыгну я!

— Ну и дела, бывает же такое, — бормотал непослушным языком Сыма Лян над распростёртым перед ним телом старой девственницы. — Ты, ети его, и впрямь, что ли, девица… — Тон был язвительный, но он был явно тронут.

Счастливая Ша Цзаохуа лежала на ковре, распластавшись, как мёртвая, и не сводила с Сыма Ляна зачарованного взгляда влажных глаз. В номере пахнуло кисловатым запахом перезрелой плоти. Теперь стало видно, что тело Ша Цзаохуа сплошь в морщинах, а на чистой коже то тут, то там проступили старческие пигментные пятна.

Не успел Сыма Лян прийти в себя, как распахнулась дверь, и, выпятив огромный живот, вошла актриса городской труппы маоцян. Если бы не живот, фигура у неё была бы просто прекрасной, можно сказать стройной. Губы распухшие, вывороченные, на щеках большие пигментные пятна, похожие на прилипших намертво бабочек.

— Ты кто такая? — безразлично бросил Сыма Лян.

Актриса разревелась. Уселась на ковёр и, всхлипывая, похлопала себя по животу:

— Всё из-за тебя, ты меня обрюхатил.

Полистав записную книжку, Сыма Лян нашёл нужную запись: «Вечером пригласил актрису оперы маоцян. К концу встречи обнаружил, что презерватив порвался».

— Вот ведь какая, ети его, некачественная продукция! — выругался он. — Одна морока людям!

И тут же, схватив актрису за руку, повёл её из номера.

— Куда ты меня? — вырывалась она. — Никуда я не пойду, людям в глаза смотреть стыдно!

Взяв её за подбородок, он угрожающе произнёс:

— А ну веди себя хорошо, чтобы я твоего нытья не слышал!

Перепуганная актриса умолкла. Вслед донёсся хриплый зов Ша Цзаохуа:

— Братец Малян, не уходи…

Сыма Лян махнул рукой, оранжевым жуком подкатило такси. Бой в красной униформе и жёлтой шапочке распахнул дверцу, и Сыма Лян запихнул актрису в машину.

— Куда едем? — повернулся к нему водитель.

— В Ассоциацию потребителей.

— Не поеду я, не поеду! — завизжала актриса.

— Почему это? — устремил на неё сверкающий взгляд Сыма Лян. — Дело честное и достойное.

Оставляя за собой облако пыли, такси неслось по проспекту. По обеим сторонам мелькали строительные площадки — одни дома сносили, другие возводили. Здание Банка промышленности и торговли уже наполовину снесли, и несколько запорошенных серой пылью сезонных рабочих, похожих на резиновые куклы, механически, без особого напряжения, махали кувалдами, долбя стену. Осколки кирпичей отлетали аж на середину дороги и глухо стукались о колёса машин. Из окон шикарных ресторанов в промежутках между стройплощадками шёл густой винный дух, да такой, что придорожные деревья раскачивались. Нередко в окне появлялась раскрасневшаяся физиономия и изрыгала кашеподобную массу всех цветов радуги. Под окнами в надежде поживиться собирались своры бездомных собак.

Движение на дороге было плотное, и водитель лихорадочно давил на клаксон. Сыма Лян, ухмыляясь, смотрел в окно и не обращал внимания на всхлипывающую актрису. В самом центре города, около площади с круговым движением, машина чуть не столкнулась с грузовиком — он ехал как танк, и ему ни до кого не было дела.

— Мать твою разэтак! — выругалась, высунувшись из окна, водитель грузовика, краснощёкая девица в белых перчатках.

— Что-что? — презрительно переспросил таксист.

Сыма Лян опустил стекло и, плотоядно уставившись на девицу, крикнул:

— Барышня, со мной порезвиться не желаешь?

Та пару раз отхаркнулась и плюнула, метя ему в лицо. В кузове, покрытом проволочной сеткой, в клетках вопили и прыгали обезьяны с зеленоватой шёрсткой.

— Вы откуда, братишки? — заорал в их сторону Сыма Лян. — И куда? — Те лишь корчили ему рожи.

— С птичьим центром не вышло, теперь на мартышек переключились, — прокомментировал таксист.