Детство комика. Хочу домой - Юнас Гардель

И она выпархивает из кухни.

Как только они остаются один на один, Юха встает:

— Мне надо идти.

— Понимаю, — тихо отвечает Томас.

— Тошнотный пирог, кстати.

— Знаю.

Томас заворачивает Юхин кусок пирога в бумагу и протягивает ему:

— Вот, можешь выбросить по дороге, а я скажу маме, что он тебе очень понравился.

— Спасибо.

— Спасибо, что зашел ко мне домой.

После некоторого колебания он добавляет, как бы невзначай:

— Заходи еще, если захочешь.

Юха бубнит что-то нечленораздельное. Они идут к выходу.

— Кстати, — говорит Юха, — тебе придется сказать своей маме, что в шестом классе никаких праздников уже не устраивают. Это же просто смешно. Ты перед всем классом опозоришься.

— Знаю.

— Ты что, уже уходишь? — кричит мама Томаса из швейной. — Вот жалко! Погоди, я тебе кое-что дам.

Швейная машинка затихает. Она проносится мимо них на кухню и возвращается с оставшимся пирогом.

— Вот. Возьми пирог с собой. Можешь угостить своих отца и мать и сестер-братьев. Есть они у тебя?

— Младшая сестра, — бормочет Юха и берет пирог.

Мама Томаса кладет руку Томасу на плечо.

— Младшая сестра. Вот видишь. А Томас один. Вот в этом-то и беда. Ну ладно, Юха, до свидания, и спасибо еще раз за твою помощь.

И опять сердечно пожимает ему руку.

— И обещай, что ты придешь еще не раз и поиграешь с Томасом, ведь ты теперь знаешь дорогу. Приходи когда захочешь.

— Спасибо. Я приду, — бормочет Юха и прокашливается, пытаясь увернуться от ее просящего взгляда.

— Вот здорово, вот здорово! — восклицает она. — Как я рада, что у Томаса появился настоящий друг. Хочешь денежку?

И не успевает Юха возразить, как она достает из портмоне пятикроновую купюру и сует ему в руку:

— Вот, купи сладостей, а то и комиксы. Обязательно.

Вдруг она его хватает. Обнимает. Больно. Юхе становится страшно.

— Теперь нам надо… как это… поддерживать отношения, да вот.

Юха изворачивается, как червяк, она его отпускает. Юха откашливается.

— Пока, Томас, — говорит он.

— Ну попрощайся же с другом, Томас! — приказывает мама.

— Ну пока, увидимся в понедельник, — отвечает Томас.

Юха уходит. Мама Томаса машет ему рукой, другой обняв Томаса. Она закрывает дверь, загнав внутрь сына.

У калитки Юха оборачивается, смотрит на сделанную Томасом табличку: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ К СЕМЬЕ КАРСК! — и все кажется таким безнадежным и никчемным, таким невыносимо трагичным, что ему этого просто не вместить.

У большой дороги он как можно дальше швыряет пирог. Тот, едва приземлившись, оказывается под колесами автомобиля.

Дрозд поет, потому что ему повезло и он не человек.

40

Я смотрю в окно. Идет дождь.

Дождь шел и будет идти.

Дождь падает беспрерывно, как напоминание о том, что падет все.

Рано или поздно все падет.

Какая разница, ответишь ты или нет. Я все равно шлю письма. Раз уж я писал восемь лет, то могу и продолжать. Я так много размышляю о детстве.

Когда я был маленьким, я мог колдовать. Я умел творить чудеса, лечить раны и ходить по воде, перемещаться во времени и пространстве, моя власть позволяла мне преображать миры и творить новые.

Когда я был маленьким, я мог колдовать.

Пока мне не объяснили, что на самом деле я этого не умею.

Когда я был маленьким, я смеялся, как дитя, у меня был разум дитя и детские мысли.

У меня отняли эти мысли, и мне хочется ненавидеть тех, кто их отнял, — за то, что они сделали со мной, за то, что они сделали с нами, сделали нас полулюдьми.

Самым мерзким в Сэвбюхольме была тишина. Не умиротворяющая, а угрожающая. Что-то тяжелое и влажное давило на жителей Сэвбюхольма. Там не было звуков. Все укутано, оглушено, упрятано в предательски буйной зелени, и Бог был мертв.

И там мы росли без возможности сомневаться и задавать вопросы.

Я хотел, чтобы Сэвбюхольм меня любил. А он так меня и не полюбил. Он почему-то решил, что я ему некстати. И я покинул Сэвбюхольм, чтобы окончательно не пропасть. Я думал, что удалился от Сэвбюхольма, что я стал сильнее, что я вышел победителем.

И вот я здесь, брошенный, умоляю о любви. Чьей-нибудь, чьей угодно, кого-нибудь одного-единственного. То, что я сегодня выношу на сцену, — остатки моего волшебства, разбавленного дешевыми трюками и обыденными мелочами. Теперь я делаю это за деньги. Чтобы заработать на квартиру, и электричество, и газ, и телефон, и еду. И делаю это вдвое хуже, чем тогда. Они отняли у меня силу, объяснив мне, что я ничто.

Я смотрю на свое детство в Сэвбюхольме и скорблю. Я скорблю и ненавижу.

Как они уродовали нас, Томас.

Делали нас полулюдьми.

Я не забыл и не простил.

Ты слишком добр, чтобы ненавидеть. Но можешь быть спокоен.

Я буду ненавидеть и за тебя.

41

ПЕСНЯ, ВПЕРВЫЕ ИСПОЛНЕННАЯ ЮХОЙ В ШКОЛЬНОМ ЛАГЕРЕ В ДАЛАРНА,

ПОТОМ НЕОДНОКРАТНО НА ВЕСЕЛОМ ЧАСЕ, А ТАКЖЕ ПО ОСОБОМУ ТРЕБОВАНИЮ — НА ШКОЛЬНОМ ДВОРЕ.

САМЫЙ ШУМНЫЙ ЮХИН УСПЕХ, ЕСЛИ НЕ СЧИТАТЬ «ТРУПЫ, ТРУПЫ».

ВПРОЧЕМ, ЭТУ ПЕСНЮ ЮХА УКРАЛ У ГРУППЫ «ЕСТЬ РИСК»,

ПЛАСТИНКУ КОТОРОЙ ОН СЛЫШАЛ В ГОСТЯХ У РОДСТВЕННИКОВ