Метафизика труб - Амели Нотомб

И мне ничего не оставалось, как рассказывать истории самой себе. Я по крайней мере верила всему, что сочиняла.

На кухне – никого: разве можно упустить такой случай? Я залезаю на стол и начинаю восхождение по северному склону шкафа для продуктов. Одну ногу ставлю на коробку с чаем, другую на пачку печенья и лезу вверх, помогая себе поварешкой, которую использую как крюк. И вот я у цели – я нахожу стратегические запасы шоколада и карамели, которые мама прячет на самом верху.

Вот он, заветный жестяной ларец: сердце подскакивает от радости. Левой ногой упираясь в пакет с рисом, а правой в сушеные водоросли, я не без труда открываю этот ларец, но есть ли преграда, которая выдержала бы взрывную силу моего вожделения! Вот это да! Глазам своим не верю – передо мной настоящий клад: шоколадные монеты, жемчужины-леденцы, россыпи жвачки, диадемы из солодки, браслеты из маршмеллоу. Вот так добыча! В честь одержанной победы я уже собираюсь водрузить свой флаг на этих сладких Гималаях и антиоксидантах Е-428, но тут слышу шаги.

Что делать? Бросив все свои драгоценности на вершине шкафа, я поспешно спускаюсь вниз и прячусь под стол. Шаги приближаются: я узнаю шлепанцы Нисио-сан и гэта Касимы-сан.

Гувернантка-аристократка усаживается за стол, а моя молодая нянюшка греет воду для чая. Касима-сан командует ею, словно рабыней, и вдобавок говорит ей ужасно оскорбительные вещи:

– Они тебя презирают, это ясно.

– Неправда.

– Да это сразу видно, бельгийская женщина разговаривает с тобой как с плебейкой.

– Единственный человек в доме, кто со мной так разговаривает, это ты.

– Потому что для меня ты и есть плебейка. Я просто не лицемерю.

– Мадам не лицемерит.

– Смешно называть ее мадам.

– Она называет меня Нисио-сан – на ее языке это означает мадам.

– За спиной они называют тебя служанкой.

– Откуда ты знаешь? Ты же не говоришь по-французски.

– Белые всегда презирали японцев.

– Но не они.

– Какая же ты дура!

– Господин поет в театре Но!

– «Господин»! Неужели ты не понимаешь, что этот бельгиец просто насмехается над нами?

– Но он каждое утро встает до зари и ходит на уроки пения.

– Любой солдат рано встает, чтобы защищать свою родину.

– Но он не солдат, а дипломат.

– Видели мы, кому эти дипломаты служили в тысяча девятьсот сороковом году.

– Но мы живем в тысяча девятьсот семидесятом году, Касима-сан.

– Ну и что? Ничего не изменилось.

– Если это твои враги, почему же ты работаешь на них?

– А я и не работаю. Ты разве не заметила?

– Заметила. Но ты берешь у них деньги.

– Это такая малость по сравнению с тем, что они нам должны.

– Они нам ничего не должны.

– Они отняли у нас самую прекрасную страну в мире. Они уничтожили ее в тысяча девятьсот сорок пятом году.

– Но ведь в конце концов мы победили. Наша страна сейчас богаче, чем их.

– Сегодня нашу страну не сравнить с довоенной Японией. Ты не знаешь, какой она была. В то время японцы могли гордиться тем, что родились в Японии.

– Ты так говоришь, потому что была тогда молодой. Ты идеализируешь прошлое.

– При чем тут моя молодость! Просто для меня то время было прекрасным. А если ты будешь вспоминать свою молодость, тебе нечего вспомнить, кроме нищеты.

– Конечно, потому что я бедная. Я и до войны была бы бедной.

– До войны красота была доступна всем. И богатым и бедным.

– Откуда ты знаешь?

– А сегодня нет больше красоты. Ни для богатых, ни для бедных.

– И сегодня красоты сколько угодно.

– Это жалкие остатки былой красоты. Да и они скоро исчезнут. Япония переживает полный упадок.

– Я это уже слышала.

– Я знаю, что ты со мной не согласна, но тебе пора одуматься. Не так уж они тебя и любят. Ты чересчур наивная и не видишь, что за их улыбками скрывается презрение. И в этом нет ничего удивительного. Люди твоего сословия привыкли, что с ними обращаются как с собаками, и многого не замечают. А я аристократка и чувствую, когда ко мне относятся без должного уважения.

– К тебе относятся здесь очень уважительно.

– А по-моему, нет. Я дала им понять, чтобы они не путали меня с тобой.

– В результате я стала членом семьи, а ты нет.

– Только такая дура, как ты, может поверить, что они видят в тебе члена семьи.

– Дети меня просто обожают, особенно малышка.

– Естественно! В этом возрасте все они щенята! Покорми любого щенка, и он тебя полюбит!

– Я тоже их люблю, этих щенят.

– Раз тебе нравится быть членом собачьей стаи, тем лучше для тебя. Но не удивляйся, если в один прекрасный день они начнут обращаться с тобой как с собакой.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что сказала, – словно отрезала Касима-сан и поставила чашку на стол, давая понять, что разговор окончен.

На следующий день Нисио-сан заявила моему отцу о своем уходе.

– На мне слишком большая нагрузка, я устала. Лучше я буду сидеть дома и заниматься своими двойняшками. Моим дочкам всего десять лет, и они нуждаются в моей заботе.

Родители были в отчаянии, но им ничего не оставалось, как согласиться на ее уход.

А я бросилась на шею к Нисио-сан с воплями:

– Не уходи! Я тебя умоляю!

Она заплакала, но своего решения не изменила. Я заметила, как исподтишка улыбается Касима-сан.

Тогда я побежала к родителям, чтобы рассказать о сцене, которую подслушала, прячась на кухне. Папа жутко рассердился на Касиму-сан и пошел к Нисио-сан, чтобы поговорить с ней наедине. А я рыдала в маминых объятиях и судорожно повторяла:

– Я хочу, чтобы Нисио-сан осталась со мной! Я хочу, чтобы Нисио-сан осталась со мной!

Мама постаралась мне осторожно объяснить, что все равно наступит день, когда мне придется расстаться с Нисио-сан.

– Папа не всегда будет работать в Японии. Через год, два или три мы уедем отсюда. А Нисио-сан останется здесь. И тебе придется с ней расстаться.

Передо мной разверзлась бездна. Я разом услышала столько чудовищных вещей, что не могла усвоить хотя бы одну из них. Моя мать даже не подозревала, что возвестила мне о начале Апокалипсиса.

От ужаса я просто онемела.

– Так мы не всегда будем здесь жить?

– Нет. Папу переведут потом в другую страну.