Все-все-все и Мураками - Катя Рубина

Мы пошли на кухню, я закурила, он сполоснул чайник и заварил чай.

Я молчала.

— Что-то случилось?

Не знаю, почему… я начала ему все рассказывать… сбивчиво, с завываниями, каким-то хрипатым голосом.

— Я ведь совсем одна, конечно, сын, родители, друзья, типа выхожу один я на дорогу, со мной жена и семеро детей. На самом деле я одна, сижу дома, картинки рисую, с большим трудом и очень редко продаю, практически никто меня не понимает, со всеми моими лирическими закидонами и несовременной жизненной позицией, я как бы на острове, на который приплывают туристы, смотрят как на паноптикум, потом — до свидания, надеемся, все будет ОК, счастливо оставаться. Я не жалуюсь никогда. Получается, что у меня все прекрасно. Мне больно, мне душно, мне нечем дышать. Я полная идиотка, я ничего в людях не понимаю, меня обмануть, что два пальца обоссать, патологически доверчива…

После этих слов я опять зарыдала. Очень себя жалко стало.

Полюшко достал из кармана чудовищно грязный платок и протянул мне. Я вытерла глаза и высморкалась.

— Может, это генетически заложено в каждой женщине — ждать? Умом все понимаю, а сделать с собой ничего не могу: всегда думаешь — а вдруг? Это у меня с юности — так сказать, инфантильный романтизм. Это не актуально и весьма пошло. Но что делать, нутро не переделаешь, можно прикинуться, а толку-то? В последнее время я как-то успокоилась, думаю, все не так плохо. Где сказано, что все должно быть хорошо? Главное, что не плохо, не совсем плохо. Нацепить масочку легкого скепсиса, немного прикрыться и — хватит на пока. Не ждала ведь ничего уже, пусть что будет. И вот нате вам, здрас-сте, — приехали.

— Что случилось? — спросил Полюшко глухим голосом. — Это ты из-за вчерашнего так расстроилась? Я тебе в пылу же наговорил.

— Нет, какое там, я про это совсем даже и забыла, это у меня…

Я опять зарыдала, меня просто всю трясло.

— Выпей чайку. Может, легче станет, сделай хоть глоток, я сахару тебе побольше положил.

— Спасибо. Я познакомилась с одним парнем, он мне так понравился, прикинулся таким хорошим, в романтику поиграл со мной, потом трахнул, украл работы и слинял. Просто «Ночи Кабирии» какие-то. Теперь остается только по улице гулять со слезами на глазах и всем «добрый вечер» говорить.

— Ты думала, он о тебе будет заботиться? Ты вчера что-то такое говорила.

— Я устала от одиночества.

— Все внутри нас.

— Иногда хочется немного, чтобы и снаружи.

— Снаружи нет ничего, это только кажется. Я оттуда тоже ушел. Им сейчас не до меня. Анжелка ускакала, наверное, с японцем свиданка, а Витька… тут я сам виноват, знаю же, что у него проблемы, не надо было водку привозить. Витька сорвался. Сволочь я. Домой в Питер поеду. Ты плюнь на все. Новые работы нарисуешь, что тут делать, блин? Нас периодически кто-нибудь трахает и кидает. Знаешь, переживания на творчество позитивно влияют. И лишь прекрасней стала наперекор врагу.

— Это ты мне говоришь? Вчера по-другому совсем все было.

— А нынче, посмотри в окно…

— Там дождь и гадко.

— Дождь уже совсем прошел,

Посмотри, мой друг, в окошко:

Все свежо и хорошо.

Видишь, солнышка немножко,

Веет вешний ветерок,

На лужайке на зеленой —

Ярким блеском ослепленный,

Легкомысленный, лимонный,

Очень юный мотылек?

— Это ты сейчас придумал?

— Чтоб тебя повеселить.

— Какой ты… Полюшко!..

— Такой… говорил же я тебе, что я крутой.

— Не зазнавайся.

— Буду.

— Ты что, уезжаешь?

— Пора.

— А как же Витька?

— Виноват, что теперь сделаешь, я сам это чувствую, страдаю.

— Слушай, Даниил, а ты ко мне-то… зачем пришел?

— Да, кстати…

Он открыл свой чемодан. В чемодане кипой лежали рукописи.

— Ты, Даниил, прямо как Велимир Хлебников — рукописи с собой возишь…

— Ну да, мало ли…

Он начал рыться в чемодане, довольно долго перебирал свои бумажки, наконец нашел стопку в полиэтиленовом файле, вынул.

— Передай это, пожалуйста, Витьке, когда он придет в себя. Не грусти, художник, ты вечности заложник.

Я закрыла за ним дверь. Вынула бережно рукопись. На первой странице было написано синей шариковой ручкой: Даниил Полюшко. «Жизнь Турбаса Там».