На нарах с Дядей Сэмом - Лев Трахтенберг

Внешне сурки весьма походили на хорошо откормленных бобров. Только без хвоста. Но в таких же первосортных коричневых шубках.

«Эх, – часто думал я, – не якшаться вам с человеками и не жить на Руси-матушке. Все равно где – в неволе или в чистом поле… Пошили бы из вас обманки богатые или пустили на воротники пальтовые… В общем, поубивали бы вас, сердечных, на хрен…»

Такие невеселые природоохранные мысли приходили мне на ум почти каждый раз, когда я кормил СВОЕГО сурка. Одного из девяти, не считая пугливых сурчат, похожих на объевшихся в «Макдональдсе» волосатых морских свинок, отбывающих свою первую тюремную ходку «помалолетке».

Моего верного питомца по-русски звали достаточно сложно – «Сурок-По-Имени-Собачка». Или просто «Собаченька» на уменьшительно-ласкательной нежнятине.

Животное меня знало и любило. А также отзывалось на позывные «цып-цып-цып-цып». Я бы на его месте тоже обожал своего кормильца и благодетеля. Как говорится, хоть горшком назови, только в печку не ставь.

Сурок Собаченька ежедневно получал от меня деликатесный набор травоядного млекопитающего: хлебушек, капустку, морковку, какой-никакой пряничек печатный.

В полном соответствии с опытами физиолога Павлова он поджидал меня около входа в библиотеку часов с пяти вечера. Я не верил своим глазам, хотелось плакать и исполнять песню про лебединую верность.

Хотя зверюшку подкармливали и другие зэки, но стоило ему услышать свое русское имя, он бросал всех, резво подбегал ко мне и становился на задние лапы. Вернее – садился на упитанную попку, выпячивал два верхних резца и начинал шурудить в воздухе верхними четырехпалыми лапами с длиннющими коготками.

Я по-турецки усаживался на землю и показывал не избалованной на развлечения усатой детворе цирковой номер в духе героя замечательного советского мультика про Льва Бонифация. Назывался он так: «Гэнстер Эл и его знаменитый дрессированный сурок Собачка».

Метровый столбик жира почтительно замирал на траве в десяти сантиметрах от «отца родного» и сосредоточенно засовывал в рот очередную подачку. В этот момент в целях укрепления условного рефлекса дуровец-любитель поглаживал его головку и розовато-серое брюшко.

Поскольку я прижимал морковку все ближе и ближе к своей груди, то следующую вкусняшку сурок получал только забравшись ко мне на колено. При этом он не соскакивал с ноги, как какая-то неблагородная болонка. Мой ласковый и нежный зверь смешно балансировал, но оставался в вертикальном положении до тех пор, пока не заканчивал прием пищи.

Мы с воспитанником сидели тет-а-тет в буквальном смысле – наши головы находились на одном уровне.

Дальнейший сценарий циркового ревю зависел от моего настроения. Либо продолжать кормление бобра-недоделки, либо раскланиваться перед многоуважаемой публикой.

Как правило, аттракцион бесстрашного укротителя занимал минут 10–15. Неприхотливые зрители смеялись и достаточно по-жлобски показывали на нас пальцами. Как, впрочем, и положено на сельской ярмарке. Я гордо объявлял, что только что закончилось выступление «русского цирка» («Russian Circus»). В ответ вместо обычных аплодисментов раздавались жизнеутверждающие вопли поддержки: «Russia, you are crazy!» Положительные вопли, прошу заметить, и переводимые в данном случае на русский язык так – «Ну ты, Россия, даешь!»

Хотелось подать на самого себя очередной наградной лист. На этот раз по линии «Росгосцирка». Как и Василий Теркин, я был скромен и соглашался на медаль.

Сеанс окончен! Маэстро, урежьте «Выходной марш» Дунаевского из кинофильма «Цирк»!