Семья в огне - Билл Клегг

Лишь после первой Пенниной передозировки героином я сообразила, что происходит. И хотя мы с ней не виделись больше месяца, в баре я по-прежнему значилась ее контактным лицом на случай чрезвычайной ситуации. Два дня она не появлялась на работе, и мне позвонили. Я кое-как дозвонилась до Хлои, и та выдумала какую-то нелепую историю про грипп. В итоге я пришла к ним домой – и только там узнала правду. Пенни загремела в психушку Беллвью, куда ее отправили прямиком из городской больницы. Она должна была провести там несколько дней. Позже вечером Хлоя призналась, что хочет расстаться с Пенни. Мол, у нее больше нет сил терпеть эти заморочки. То, что она сама подсадила подругу на иглу, ее не волновало. Мы собрали вещи Пенни и перевезли их в мою студию на Мюррей-хилл. Хлоя попросила передать ей письмо – прощальное, видимо, хотя читать я не стала. Как бы то ни было, прочитав его, Пенни оставила Хлою в покое.

До конца года она жила со мной. У нее случилось еще две передозировки, она постоянно крала у меня деньги и один раз пыталась покончить с собой – после чего наконец согласилась лечь в найденный мною реабилитационный центр под Сиэтлом. Мы полетели туда вместе, и я осталась на несколько дней, а потом вернулась в Нью-Йорк. Восемь месяцев Пенни лежала в центре, а потом еще полтора года жила в доме для бывших наркоманок. К тому времени я приезжала к ней в Сиэтл уже раз десять. Родители отреклись от Пенни, когда узнали про ее сексуальную ориентацию (как и мои – от меня), а случилось это под Рождество после нашего первого года в Нью-Йорке. Конечно, ничего оригинального в том, чтобы одновременно рассказать родителям о своей ориентации, не было. Мы решили сделать это за праздничным ужином, в шесть часов вечера. Мой папа демонстративно вышел из-за стола, а мама стала рыдать в салфетку. Пенни попросили немедленно уехать и не возвращаться, «пока не одумаешься», как выразился ее отец. Вечером она пришла ко мне и ночевала на полу в моей спальне, а утром мы вместе поехали в Нью-Йорк. Мы с мамой со временем помирились, но только после смерти папы, да и то – она попросила никогда не рассказывать ей о моих подружках. А уж о том, чтобы с ними знакомиться (хотя подружка была всего одна), и речи не шло. В конце, перед ее смертью, мы не были врагами, но и родными тоже не были.

Словом, после Рождества мы с Пенни могли рассчитывать только друг на друга. Если не считать гостиницы и ее сотрудников, Пенни была для меня всем, целым миром. В свободные выходные и во время отпуска я садилась на самолет и летела в Сиэтл. Там я и познакомилась с Келли. Она была директором «Холидей-инн» неподалеку от дома для бывших наркоманов, где жила Пенни. Как-то раз я прилетела в Сиэтл из Нью-Йорка, и за стойкой регистрации меня встречала она. Немного не в духе, но деловитая и вежливая. Позже я узнала, что ей пришлось пропустить баскетбольный матч племянника и встать за стойку, потому что один из ее подчиненных внезапно заболел. И вот она, в серых вельветовых брюках и зеленом форменном блейзере, смотрела на меня и едва заметно морщила нос (она всегда так делает, когда сердится). Помню, я долго за ней наблюдала: опустив голову, она вносила мои данные в компьютер и что-то бормотала под нос, а из ее рыжего хвоста выбивалось несколько золотистых спиралей канители. Наконец она подняла голову, и я впервые увидела ее глаза – ярко-зеленые с золотинкой, словно две рождественские елки на веснушчатом лице. Не знаю, как человек вроде меня, одинокий с юности, смог признать любовь в лицо, но я признала. Мгновенно. В Нью-Йорке я успела кое с кем познакомиться, однако женщины в большинстве своем меня пугали. Они были либо чересчур мужиковатые, либо слишком много пили. К тому же в те времена люди еще не были столь демонстративны, и даже если какая-нибудь девушка приходилась мне по душе, я до последнего не знала, какой она ориентации. Напористой я никогда не была; в жизни не начинала первой разговор и не предлагала никому свой телефонный номер. Словом, я просто без конца работала, в свободное время болтала с Пенни по телефону и слушала ее рассказы о встречах общества анонимных наркоманов. Ну и ездила ее навещать. Так я жила года два, вплоть до того вечера в «Холидей-инн». Я увидела эти елочные глаза, и моя жизнь изменилась.

«Трое суток? – уточнила она, глядя на мою бронь. Кажется, я сумела лишь кивнуть в ответ. – Может, вы выкроите для меня пару часов – пообедаем или выпьем?» Вот так запросто. Сказав мне всего два слова и получив в ответ кивок, она пригласила меня на свидание. Келли никогда не была застенчивой, и слава богу! Я опять кивнула, и на следующий вечер она повела меня есть стейк в ресторанчик рядом с гаванью, а на второй вечер сама приготовила крем-суп из спаржи и салат с грушами, орехами и здоровенными ломтями авокадо. В жизни не ела такого вкусного салата. Звучит дико, знаю, но спустя трое суток я уже летела в Нью-Йорк писать заявление об увольнении. Мне было двадцать восемь, и всю свою жизнь я провела в одиночестве. Мои коллеги из «Лоуэлла» знакомились, ходили на свидания, устраивали званые ужины и ездили вместе в отпуск, потом женились. Я осознала, что больше не хочу быть одна. Два месяца спустя мы с Келли стали жить вместе, а я устроилась в гостиницу «Уэстин» ночным менеджером. Конечно, по сравнению с «Лоуэллом» работа и должность не самые завидные, но мне было плевать. Я жила с Келли и рядом с Пенни, которая полностью отказалась от наркотиков и работала в рекламном отделе местной газеты. Долгое время я была – по общепринятым меркам – совершенно счастлива. Бесследно исчезла тупая ноющая боль одиночества, с которой я жила в Вустере, Амхерсте и Нью-Йорке, особенно по выходным, после отъезда Пенни. Я была счастлива впервые в жизни. Не сказать, что мы много с кем общались. У Келли были братья и племянники, у меня – Пенни. Мы хорошо относились ко многим людям за пределами этого кружка, но предпочитали компанию друг друга. Гей-сообщество нас не манило, это ведь для молодежи, а мы были уже не молоды. Жизнь нашего маленького мирка вполне нас устраивала.

Келли и Пенни иногда ссорились, по-сестрински, и время от времени наши совместные ужины заканчивались внезапно: Пенни обижалась на какое-нибудь высказывание Келли, обычно связанное с политикой, и выходила из-за стола. Однако Келли души в ней не чаяла и всегда первая бежала на любой зов о помощи – если нужно было залатать трубу или покрасить стену. Пенни часто бывала у нас дома с подружками (их она меняла как перчатки), смотрела кино, готовила еду, хвасталась своими успехами в софтболе, жаловалась на работу. Далеко ходить было не надо: она жила по соседству, в двух домах от нас. Келли говаривала, что при правильном ветре она может выйти на крыльцо, бросить фрисби и попасть в дом Пенни.

И вдруг, как гром среди ясного неба, два подростка проникли в ее дом, изнасиловали ее и задушили. Пенни была одна, ее очередная подруга ночевала в студенческом общежитии. Все случилось около трех часов ночи, и никто не слышал ее криков. Мне до сих пор снятся кошмары о том, что ей довелось пережить, в каком она была ужасе. Долгое время я ни с кем не разговаривала. Келли тоже. На протяжении нескольких месяцев мы просто сосуществовали в полной тишине. Ходили на работу, возвращались домой, что-то ели и ложились спать. Наш мир изменился, и мы вместе с ним. Семья Пенни на похороны не приехала. Зато приехала одна подруга из Нью-Йорка, одна наша общая однокурсница, все сотрудники газеты, где Пенни успела стать помощницей главного редактора, софтбольная команда и женщины из дома для бывших наркоманок. И мы, конечно. Я была не в себе, поэтому речь произнесли Келли и начальник Пенни. На этом все закончилось. Невозможно описать словами эту пустоту – в сердце и в окружающем мире, – когда из него уходит такой человек, каким для меня была Пенни. Все внезапно теряет смысл. Каким-то чудом я пережила похороны и несколько месяцев после них. Но с каждым днем мне все было сложнее вставать с постели. Я начала отпрашиваться с работы и в конце концов сказала, что ухожу в отпуск. Одна неделя превратилась в три, и мне позвонил директор гостиницы – пригласил на разговор. Тут же, прямо по телефону, я сказала ему, что увольняюсь. Произнесла эти два слова, повесила трубку и упала обратно в кровать. Он первым позвонил Келли и рассказал о случившемся. Добавил, что понимает мое положение, всячески готов помогать и не торопит с выходом на работу, но отпускать меня отказывается. Келли сразу же примчалась домой, побросала в сумку несколько свитеров и туалетные принадлежности, вытащила меня из кровати – прямо в спортивных штанах и футболке – и усадила на пассажирское сиденье своей «Хонды».