Путешествия с Геродотом - Рышард Капущинский

Сразу по возвращении в Польшу я сменил редакцию: стал работать в Польском агентстве печати. Поскольку приехал я из Китая, мой новый шеф, Михал Хофман, решил, что я должен разбираться и в делах Дальнего Востока тоже, и поручил мне ими заняться. Речь шла о части Азии, простирающейся на восток от Индии до островов Тихого океана.

Едва ли наши знания о мире можно назвать всеобъемлющими, но о своих подведомственных странах я не знал вообще ничего, а потому мне приходилось корпеть ночами, чтобы разведать хоть что-нибудь о партизанах в джунглях Бирмы и Малайи, о бунтах на Суматре и Сулавеси или о восстании племени моро на Филиппинах. Мир снова предстал передо мною как огромная тема, овладеть которой во всей полноте невозможно. Тем более что времени на это у меня оставалось мало — все дни занимала редакционная работа: из разных стран постоянно приходили сообщения, которые надо было прочесть, перевести, сократить, отредактировать и отослать в средства массовой информации.

Долетавшие ко мне каждый день вести из Рангуна и Сингапура, из Ханоя, Манилы и Бандунга не позволили мне прекратить путешествие по странам Азии, начатое в Индии и Афганистане и продолженное в Японии и Китае. На письменном столе под стеклом лежала довоенная карта этой части света; по ней я не раз водил пальцем, разыскивая Пном-Пень, Сурабайю, Соломоновы острова или какой-то Лаоаг, который невозможно найти и где произошло покушение на кого-то важного или вспыхнула забастовка рабочих каучуковых плантаций. Я мысленно переносился из одной точки в другую, стараясь представить себе реальные места и события.

А вечерами, когда редакция пустела и в коридорах становилось тихо, я брал с полки том «Истории» Геродота и отдыхал от информации о забастовках и вооруженной борьбе, покушениях и взрывах, потрясавших жизнь неизвестных мне стран.

Геродот начинает свою книгу с объяснения того, зачем он вообще ее написал:

Геродот из Галикарнаса представляет здесь результаты своих исследований, чтобы происшедшее с человечеством со временем не стерлось в памяти[13]и великие и удивления достойные деяния как греков, так и варваров не остались в безвестности, в особенности же для того, чтобы выяснить, почему они вели войны друг с другом.

Эта фраза — ключ к пониманию всей книги.

Во-первых, Геродот сообщает нам, что он проводил какие-то исследования. Сегодня мы знаем, что он посвятил им всю свою долгую по тем временам жизнь. Зачем он сделал это? Почему еще в молодости принял такое решение? Кто побудил его заняться этим? Или кто-то поручил? Или Геродот пошел на службу к какому-то вельможе? Совету старейшин? Оракулу? Кому это потребовалось? Зачем?

А может, охваченный страстью к познанию, влекомый неотвязной и неопределенной потребностью, он все это делал по собственной инициативе? Может, он от природы обладал пытливым умом, и его мозг беспрестанно рождал тысячи вопросов, будораживших его целую жизнь, не дававших ему спать? И если его гнало любопытство, то как он находил время, чтобы удовлетворять его в течение долгих лет?

Геродот признается, что был одержим манией запоминания; он понимал, что память — это нечто несовершенное, хрупкое, недолговечное и даже — обманчивое. То, что в ней содержится, то, что она сохранила, может улетучиться, исчезнуть, не оставив и следа. Все его поколение, все жившие тогда на свете люди боялись того же самого. Без памяти жизнь невозможна, ибо только она возвеличивает человека над миром животных, формирует его душу, но вместе с тем она так обманчива, неуловима, коварна. Отсюда — неуверенность человека в себе. Минуточку, ведь это было… Ну, вспомни, когда это было! Это ведь был этот, как его… Ну, вспомни, как его звали! Нет ответа, и за этим «нет ответа» расстилается пространство незнания, то есть небытия.

Современный человек не заботится о своей личной памяти, потому что его окружает память складированная, расположенная на расстоянии вытянутой руки: энциклопедии, учебники, словари, инструкции. Библиотеки и музеи, лавки древностей и архивы. Звуковые и киноленты. Интернет. Несметные собрания бережно хранимых слов, звуков и образов в квартирах, на складах, в подвалах, на чердаках. Если ты ребенок, учительница обо всем расскажет тебе в школе, если ты уже студент — все узнаешь от профессора.

Ничего или почти ничего из этих учреждений, приспособлений и приемов не существовало во времена Геродота. Человек знал ровно столько, сколько смогла сохранить его память. Отдельные избранные начинали учиться писать на свитках папируса и на глиняных табличках. А остальные? Занятия культурой всегда оставались уделом аристократии. Там, где культура отходит от этого принципа, она гибнет.