Пианисты - Кетиль Бьернстад

Но вот он стоит передо мной, и я рад, что он жив. Он волнуется за меня. У него добрые намерения. Он хочет мне только добра.

— Все прошло хорошо, — отвечаю я. — Но чуть не закончилось плохо.

— Почему? — мрачно спрашивает Катрине.

— Потому что среди финалистов неожиданно для всех появилась одна чертовка с Эльвефарет, которая всем нам утерла нос.

— Что за чертовка? — с интересом спрашивает Катрине.

— Аня Скууг. Дочь знаменитого нейрохирурга.

— Это ее ты называешь чертовкой?

— А что, не подходит?

— Конечно, нет, Аня — бриллиант.

— А что ты про нее знаешь? — с любопытством спрашиваю я.

Катрине мгновенно сдерживает себя:

— Разумеется, ничего. К тому же она на три года моложе меня. Но по ней сразу видно, что это выдающаяся личность.

— Вот именно, — подхватываю я. — И сегодня она продемонстрировала необычайную музыкальность.

— Ты слышал, как она играет?

— Нет, но ее явно окружает аура.

— Аура? — Катрине скептически смотрит на меня.

— Да, аура. Или не знаю, как это еще называется. Даже не слыша, как она играет, можно сказать, что она всем нам утерла нос.

На другой день я просыпаюсь очень рано, но продолжаю делать вид, будто еще сплю. В это утро мне не хочется видеть ни отца, ни Катрине. Пусть уйдут без меня. Мне хочется остаться одному в нашем большом доме. Я совсем запутался. Мне приснилась тропинка. Она казалась надежной. Цель была ясна. Я шел по ней все дальше и дальше в лес. Но неожиданно тропинка оборвалась, никаких следов, никто никогда здесь не ходил. Однако мне нельзя поворачивать назад. Я раздвинул ветки. На сей раз это был не ольшаник. Меня окружал высокий папоротник, настоящий лес. Густой и зеленый. На метр вокруг было уже ничего не видно. Тем не менее мне хотелось идти дальше. Я должен был выбраться из этой темноты. Должен был найти людей. Найти свет. Ведь был же там где-то хоть один человек с горячим сердцем и железной волей. Мне нужно было его найти. Потому что это — я сам.

Но был ли я самим собой, когда в тот вечер позвонил Ане Скууг? Скорее всего, нет, я никогда не отличался особой безрассудностью. И что, скажите на милость, я мог бы ей сказать? Может быть, только попытался немного прояснить неопределенность? Как бы там ни было, но на другой день после полуфинала, когда неожиданно повалил снег, я понял, что не просто безнадежно влюблен в Аню, но что мне необходимо ее увидеть, необходимо ради собственного душевного равновесия, ради ждущих меня теперь долгих часов за роялем, день за днем, вплоть до финала, который состоится через две недели.

И вот я сижу с телефонной трубкой в руке, потому что я — человек действия. Это верно, я почти не раздумываю. Все решают интуиция, эмоции, настроение. И тем не менее я чувствую себя взрослым. Шестнадцать лет. Может, это музыка сделала меня взрослым? Я вспоминаю вчерашний вечер: компания серьезных шестнадцатилетних слушает одну из последних фортепианных сонат Бетховена. Может, мы все-таки еще не совсем взрослые? Может, мы просто испорченные?

Во всяком случае, мне нравится эта испорченность. Я звоню Ане Скууг. Радуюсь, что сейчас услышу ее голос.

Но трубку берет не Аня. Это Человек с карманным фонариком. Он тявкает в трубку:

— Да?

— Добрый день, — говорю я хирургу.

Лучше бы я откусил себе язык. Повесил трубку. Я вдруг понимаю, что совершил роковую ошибку.

— С кем я говорю? — спрашивает Человек с карманным фонариком гнусавым и вместе с тем резким голосом.

— Вы говорите с Акселем Виндингом, — отвечаю я и чувствую некоторое превосходство, потому что использовал старую вежливую форму, обратившись к нему на «вы». — А с кем говорю я?

За одну секунду он разозлил меня не на шутку, и не просто разозлил, а взбесил. Своей властностью и насмешкой.

— Я Скууг, — говорит он. — Разве вы позвонили не Скуугам?

— Да, именно к Скуугам, — говорю я, взвешивая каждое слово. Потому что боюсь окончательно что-то испортить. Я ищу фразы, но Человек с карманным фонариком опережает меня:

— Вы, очевидно, хотите поговорить с Аней? Но она ни с кем не разговаривает до конкурса.

Я едва верю собственным ушам.

— Разве вы знаете, кто я?

— Разумеется, знаю. Ты один из финалистов. — Он издает смешок. — В наше время стало много способной молодежи. Я приду тебя послушать.

Я продолжаю обращаться к нему на «вы». Это мое оружие.

— Значит, вы не можете позволить мне поговорить с вашей дочерью? — спрашиваю я.

— Нет, не могу, — отвечает Человек с карманным фонариком. — Она не должна отвлекаться. — Он опять коротко смеется и спрашивает: — Полагаю, разговор можно считать оконченным?

И, не слушая моего ответа на свой вопрос, вешает трубку.

Я, потрясенный, сижу у телефонного столика дома на Мелумвейен. Кто он? Что он себе позволяет? Щеки у меня горят, словно от удара. Я весь красный, не столько от стыда, сколько от гнева. Он лишил меня способности действовать. Но так ли это? Может, и мама была лишена способности действовать?

Мне от мамы досталось небольшое наследство. Некая сумма, которую я должен потратить на получение образования.

Я звоню в цветочный магазин.

— Слушаю?

— Я хочу послать цветы Ане Скууг, — говорю я.

— В каком виде? Букет?

— Да, букет красных роз.

— Пожалуйста, какие должны быть розы?

— Самые лучшие, — отвечаю я. — И дорогие.

— Так все просят.

— На этот раз все очень серьезно, — говорю я. — Двенадцать роз. Это хорошее число. Правда?

У хозяйки магазина нет желания углубляться в беседу со мной. Она только спрашивает:

— Что написать на карточке?

— Ане с искренним уважением и благодарностью от Акселя с Мелумвейен.

— И все? — Голос звучит скептически. — Аксель с Мелумвейен?

— Этого достаточно, — говорю я.

— Ну и молодежь пошла в наши дни, — бормочет она.

Что мною движет? Много лет спустя я буду удивляться, чем была вызвана эта моя одержимость, мой интерес к Ане Скууг. Может, я необъяснимым образом чувствовал, что она моя соперница? Я не мог смириться с тем, что в нашей музыкальной среде все эти годы ничего не знали о ней, что она тоже сидела и упражнялась на фортепиано, и никто из нас даже не подозревал об этом. Ведь нас было совсем немного. Было что-то зловещее в том, что я, давно зная, кто она, не знал самого главного — она хочет стать выдающейся пианисткой. Но, в таком случае, откуда она черпала вдохновение? Выходит, пока мы все покупали входные билеты на концерты в Аулу и кидались занимать свободные места, как только музыканты начинали настраивать инструменты, пока мы, сидя там, таращились на монументальные произведения Мунка и слушали лучших солистов, Аня сидела дома, на Эльвефарет, или дома у загадочной Сельмы Люнге и по-своему готовилась к конкурсу?