Ожог - Василий Аксенов

Лишь только уже на улице в пустынной тишине он услышал крикипогони. Он спрятался под арку какого-то дома, и погоня, словно в средневековомПариже, пронеслась мимо. Восторг охватил его. Сейчас вернусь домой и все этоопишу. Только бы не забыть: Алиса, я, похищенные спиртопродукты… главное, незабыть, что погоня пронеслась мимо, как в средневековом Париже! Он выскочилиз-под арки и, петляя по переулкам, быстро замел следы. Как хорошо жить вночное пустынное время!

Пантелей вынул из ящика и расставил вдоль тротуара все своитрофеи, все разнокалиберные, и разнофигурные, и разноплеменные бутылки. Он несомневался, что кто-нибудь скоро появится и увезет его куда-нибудь из этогочудного московского переулка, где прохладные и безвредные тайны кошкамиперепрыгивают с крыши на крышу. В самом деле, не век же ему здесь сидеть.

Четыре хрустальных глаза появились в темной утробе, и вскоревыехала под фонари огромная «Импала», из которой махала Пантелею пьяная женскаярука.

Любовница Пантелея А.Пантелея швейцарская подданнаямадемуазель Мариан Кулаго…

…прохладные и безвредные тайны кошками перепрыгивают с крышина крышу… Только бы не забыть!

…и старый друг Пантелея третий заместитель шестоговице-президента международного Пен-клуба ехали вместе по ночной невиннойМоскве.

Невинная Москва!

Пантелей уселся на край тротуара, рядом со своими трофеями,изображая из себя уличного торговца. Пусть видят идеологические диверсанты, чемторгуют в Москве уличные торговцы, каков ассортимент!

– Пантик, Пантик, вот наконец и ты! Теперь ты у нас накрючке! – завизжала Машка и выскочила из машины.

Она была в своих неизменных джинсах и красной рубашке,завязанной калифорнийским узлом под свободно шевелящимися грудями, в которых,конечно, скрывался идеологический заряд необычайной силы. Б-р-р! Между рубашкойи джинсами поблескивал эпицентр идейной борьбы между Азией и Европой, Машкинпотрясающий живот. Она была очень хороша, как всегда по ночам, когдаперебиралась через пол-литровую отметку.

Затем появились жирафьи ноги в стоптанных башмаках«хаш-папис», а вслед за ними и все туловище так называемого вице-президента,который больше походил на спившегося центрового баскетбольной команды. Онпочесал пятерней свой заросший затылок, увидел вдруг всю мою коллекцию,расставленную на тротуаре, и, дико вскрикнув, отпрянул на шаг.

– Нет, не хочу! Снова ООН? Снова ЮНЕСКО? Хотя бы месяцможно без этого? Пантик, помоги! Манечка, держи меня за нос!

Мы все трое тут обнялись и спели песенку нашей далекойвесны:

И нам ни разу не привидится во снах

Туманный Запад, неверный лживый Запад…

Итак, поехали! Куда? Подальше! Подальше от Лондона, отПарижа, от Москвы, поближе к нашей весне, к нашей пьяной безобразной такойбезвозвратной весне. Патрик по-идиотски газовал, нелепо втыкая скорости. Машинаревела, дергалась, ее организм, расшатанный бесконечной пьяной ездой, оченьстрадал. Мы пели теперь славную американскую песенку о тех подонках, что пишутна райских стенах и потому обречены скатывать свое дерьмо в маленькие шарики.Пусть катают! А те, кто читает их премудрости, пусть эти шарики жрут! Мы ехали,пели и рыдали друг у друга на груди, а Машка тем временем, рыдая, проверялапальчиками – все ли на месте. Мы долго ехали, пели и рыдали, пока машина непонеслась на бетонную подпорку гостиницы «Минск».