Осень в Пекине - Борис Виан

— Нет тут никакого воздуха, — ответил Атанагор.

— Это значительно упрощает дело. До приезда сюда у меня бывали приступы неуверенности в себе.

— Насколько я понимаю, приступы кончились, — сказал Атанагор. — Сколько вам лет?

— Точную цифру я назвать не могу, — признался Дюдю. — Первые свои годы я не помню, а повторять за другими то, во что сам не очень верю, просто не хочу. Во всяком случае, я еще молод.

— Я бы дал вам двадцать восемь, — сказал Атанагор.

— Благодарю, но на что они мне? Отдайте кому-нибудь еще, кому это доставит удовольствие.

— Что ж, пусть так, — сказал Атанагор, обидевшись.

Дюна резко спускалась вниз, а за ней, заслоняя охристый горизонт, уже высилась другая. По ее склонам, образуя ущелья и перевалы, горбились маленькие холмики, через которые без тени сомнения напористо шагал Амадис.

— Далековато от моей палатки, — заметил Ата.

— Ничего страшного. Обратно пойдете по следам, — сказал Дюдю.

— А если мы сейчас идем не туда?

— Значит, заблудитесь на обратном пути, вот и все.

— Что-то мне это не нравится.

— Не бойтесь. Я знаю куда идти. Вон, смотрите вперед.

За высокой дюной Атанагор заметил итальянский ресторан, владельцем которого значился Жозеф Баррицоне[25]— друзья называли его просто Пиппо. Красные шторы весело сверкали на фоне деревянных лакированных стен. Заметим для порядка, что лак был белым, а фундамент сложен из светлого кирпича. Перед домом и на окнах, в покрытых глазурью глиняных горшках, круглый год цвели гепатроли.

— Я думаю, там недурно, — сказал Амадис. — Должно быть, у них и комнаты есть. Надо будет перенести туда письменный стол.

— Вы намерены у нас остаться? — спросил Ата.

— Мы будем строить здесь железную дорогу. Я уже написал письмо на фирму. Эта мысль пришла мне в голову нынче утром.

— Но ведь здесь никто никуда не ездит, — сказал Атанагор.

— А вы считаете, что для железной дороги непременно нужны пассажиры?

— Да в общем нет, наверно... — растерянно проговорил археолог.

— Нет пассажиров — и не надо, — сказал Амадис. — Дольше прослужит. Значит, в расчетах по эксплуатации можно опустить статью об амортизации материала. Представляете?

— Но ведь это будет исключительно бумажная работа.

— Что вы смыслите в делах? — отрезал Амадис.

— Ничего, — сказал Атанагор. — Я археолог.

— Тогда пошли обедать.

— Я уже обедал.

— В вашем возрасте, — назидательно заметил Дюдю, — можно обедать и дважды.

Они подошли к стеклянным дверям ресторана. Сквозь стену первого этажа, которая с фасада тоже была сплошь из стекла, виднелись ряды чистых столиков и белых кожаных стульев.

Амадис толкнул створку, и на двери судорожно задергался колокольчик. Справа за длинной стойкой восседал Жозеф Баррицоне (или просто Пиппо) и читал газетные заголовки. На нем был новехонький белый пиджак и черные брюки. Ворот рубашки Пиппо оставлял расстегнутым — как-никак стояла жара.

— Вы быть стригаре ла барба в этот утро? — спросил он, обращаясь к Амадису.

— Было стригаре, — ответил тот, хорошо понимавший ниццианское наречие, хотя и не знавший тамошней орфографии.

— Бене! — констатировал Пиппо. — Тогда обед?

— Си, давайте обед. Что у вас есть?

— Все, что только есть найти на этой тэрра и в дипломатический ресторанте, — отвечал Пиппо с сильнейшим итальянским акцентом.

— Суп есть? Минестроне, — сказал Амадис.

— Есть минестроне. Есть еще спагетти а-ла-болоньезе.

— Аванти! — провозгласил Атанагор, чтобы не менять тона беседы.

Пиппо исчез в дверях кухни, а Амадис выбрал столик у окна и сел.

— Я бы хотел встретиться с вашим фактотумом, — сказал он. — Или с вашим поваром. Как вам будет угодно.

— Ну, это вы еще успеете.

— Не уверен. У меня работы невпроворот. Сюда скоро понаедет тьма народу.

— Прелестно! — сказал Атанагор. — Вот заживем! И рауты будут?

— Что вы называете раутами?

— Это такое светское собрание, — пояснил археолог.

— О чем вы говорите! Какие рауты! — осадил его Дюдю. — На них просто не останется времени.

— Эка жалость! — вздохнул Атанагор. Он был разочарован. Сняв очки, он поплевал на стекла и принялся их протирать.