Большая грудь, широкий зад - Мо Янь

— Не надо притворяться, сынок мой названий, — усмехнулась Лао Цзинь. — Подними голову и смотри хорошенько, как люди делают.

Он воровато глянул несколько раз, и по спине аж мурашки побежали.

Потянувшись, Лао Цзинь выключила видеомагнитофон, и на экране запрыгали белые точки. Она отключила и телевизор, потом включила стоявший рядом торшер, и стены в комнате окрасились тёплым и мягким жёлтым светом. Прямо на постель водопадом струилась голубая оконная занавеска. Лао Цзинь улыбнулась и принялась щекотать его пухлой ступнёй.

В горле у него было сухо, как в заброшенном колодце. Тело до пояса полыхало огнём, а ниже застыло, как вода в непроточном пруду. Горящими глазами он впился в её пышную грудь — она свешивалась на живот и чуть влево. По соску с семечко лотоса, который вставал бугорком на уровне правой подмышки, и чёрной ареоле размером с рюмку вокруг него можно было судить, что когда-то у неё было две груди, как у всякой женщины, иначе её можно было бы считать редчайшим случаем в медицине или в науке о видах. Сосок единственной груди мужчины подрастянули. Он возбуждённо подрагивал, обливаясь сладким молоком, — этакий медовый финик — и затмевал собой всё остальное. Открыв рот, Цзиньтун рванулся к груди, но Лао Цзинь одним движением уклонилась. Обольстительно раскинувшееся тело дразнило, и он с бешено колотящимся сердцем ухватился за мягкие плечи, чтобы повернуть её к себе. Её единственная грудь мелькнула испуганным лебедем и скрылась. Разгорелась отчаянная борьба: ему хотелось добраться до молока, она же не подпускала его к груди. Оба выбились из сил и тяжело дышали. Наконец ему удалось распластать изнемогшую Лао Цзинь на спине. Не думая больше ни о чём, он приник к груди и жадно втянул в себя сосок, будто хотел проглотить всю грудь целиком. Когда сосок оказался в его власти, Лао Цзинь сдалась. Она со стоном запустила пальцы в его спутанную шевелюру и уже не мешала ему, позволив высосать всю грудь дочиста. А потом он удовлетворённо заснул, и как ни подступалась к нему распалённая Лао Цзинь, разбудить этого похрапывающего великовозрастного младенца так и не удалось.

На следующее утро, утомлённо позёвывая, она буравила его недовольным взглядом. Нянька принесла кормить ребёнка. Казалось, годовалый младенец у неё на руках смотрит на Цзиньтуна с ненавистью.

— Унеси, — велела няньке Лао Цзинь, потирая грудь. — Закажи молока на ферме и покорми из рожка.

Нянька без единого слова вышла, а Лао Цзинь вполголоса пробормотала:

— До крови изжевал сосок, Цзиньтун, ублюдок. — Она поддерживала грудь рукой, а он с извиняющейся улыбкой не сводил глаз с этого сокровища и снова стал подбираться к ней, как маньяк. Но Лао Цзинь, держась за грудь, выскользнула из комнаты.

Вечером поверх специально пошитого бюстгальтера из брезента она надела куртку на толстой подкладке и перетянула на талии широким поясом, усеянным медными заклёпками, какие носят мастера боевых искусств. В низу куртки, обрезанной ножницами до бёдер, торчали клочья ваты. А далее — ничего, только красные туфли на высоких каблуках. Увидев её в таком наряде, Цзиньтун почувствовал, что внутри всё охватывает огнём, и тут же возбудился до такой степени, что естество хлопнуло его по низу живота, как распираемый воздухом кожаный шарик. Не успела она нагнуться и принять позу самки в течке, как он набросился на неё, словно тигр, на ковре перед кроватью…

Два дня спустя Лао Цзинь представляла Цзиньтуна своим рабочим как нового гендиректора. В безупречном итальянском костюме, шёлковом цветастом галстуке и фирменной светло-коричневой ветровке из саржи, а также в лихо заломленном французском берете кофейного цвета он, подбоченясь, предстал перед работниками Лао Цзинь, перед этим сбродом, словно петух, только что соскочивший с потоптанной курочки. Усталый и в то же время гордый, произнёс краткую речь, почти так же — и по словам, и по манере изъясняться — как в лагере отчитывали заключённых администраторы и политработники. В глазах рабочих таились зависть и злоба.

Вместе с Лао Цзинь он побывал во всех уголках Даланя, познакомился со всеми, кто прямо или косвенно был связан с её бизнесом. Научился курить иностранные сигареты, пить импортные напитки, играть в мацзян,[197]освоил искусство угощать, давать взятки, уходить от налогов. Однажды на банкете в гостинице «Цзюйлун» в присутствии дюжины гостей он погладил нежную белую ручку официантки, и она, задрожав, разбила рюмку. Он вытащил пачку банкнот и запихнул ей в нагрудный карман белой униформы со словами:

— Маленькая безделица для вас! — Та игриво поблагодарила.

По ночам, как не знающий устали землепашец, он разрабатывал плодородную ниву Лао Цзинь. Его бестолковость и неопытность доставляли ей какое-то особенное, неведомое раньше удовольствие, и от её пронзительных воплей нередко просыпались в своих хибарах уставшие рабочие.

Однажды вечером в спальню вошёл, склонив голову набок, одноглазый старик. Похолодев, Цзиньтун резко отпихнул лежащую перед ним Лао Цзинь к краю и судорожно натянул на себя одеяло. Он сразу признал одноглазого: это был Фан Цзинь, во времена коммуны работавший кладовщиком производственной бригады, законный муж Лао Цзинь.

Разозлённая Лао Цзинь села на кровати, скрестив ноги:

— Ты ведь только что получил от меня тысячу юаней!

Усевшись на стоящий перед кроватью итальянский диван из натуральной кожи, Фан Цзинь зашёлся в кашле и выхаркнул на прекрасный персидский ковёр целый ком мокроты. Единственный глаз сверкал такой ненавистью, что хоть прикуривай.

— На этот раз я не за деньгами, — выдохнул он.

— За чем же ещё, если не за деньгами?

— За жизнями вашими! — Выхватив из-за пазухи нож, Фан Цзинь с поразительной для его возраста прытью вскочил с дивана и бросился на кровать.

Цзиньтун с воплем забился в дальний угол и завернулся в одеяло, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой, и в ужасе смотрел на отливающее холодным блеском лезвие.

Лао Цзинь выгнулась, как бьющаяся на земле рыбина, и метнулась между ними — остриё ножа почти уткнулось ей в грудь.

— Ударь сначала меня, Фан Цзинь, если тебя не нагуляла невестка! — презрительно проговорила она.

— Шлюха поганая! — скрипнул зубами Фан Цзинь. — Шлюха этакая… — Несмотря на брань, нож у него в руке дрогнул.

— Какая же я шлюха? — парировала Лао Цзинь. — Шлюхи на этом деле зарабатывают, а я денег не только не получаю, но ещё и трачусь! Я женщина не бедная, и мой бордель для моих утех!

Вытянутое лицо Фан Цзиня подёргивалось, будто вода рябью, редкая, как крысиные усы, бородка — в соплях.

— Убью! Убью! — верещал он и вдруг ткнул ножом в грудь Лао Цзинь. Та уклонилась, и нож упал на кровать.

Ударом ноги она сшибла Фан Цзиня на пол. Потом расстегнула пояс, скинула короткую курточку и бюстгальтер и отшвырнула в сторону туфли на высоких каблуках. Развязно похлопав себя по животу — от этого звука Цзиньтун весь похолодел, — она заорала так, что занавески на окнах задрожали: