Дочери аптекаря Кима - Пак Кённи

Летом, когда солнце подолгу не садилось, Сон выходила во двор после ужина, сидела возле глиняных горшков и убаюкивала ребенка, сына Сонсу:

— Спи, усни, цветочек мой. Баю-бай, дитя мое…

Волосы Сон совсем побелели, лицо избороздили морщины, местами на лице были видны коричневые старческие пятна, но колыбельная песня, которую она пела своему внуку, озаряла ее лицо спокойной радостью.

— Матушка, к вам пришли, — подошла Бунси и нежно взяла у Сон ребенка.

— Покорми-ка его, а то никак не уснет.

Сон прошла в дом. Там уже сидела Бонхи и обмахивалась веером:

— Вы поужинали?

— Поужинали. Хотела вот внука усыпить…

— А отец-то его где?

— Да вышел, видимо.

Бунси подала им дыни, и две старушки завели разговор:

— Навещал ли вас Ган Тэкджин после своей свадьбы? — спросила Бонхи.

— Как женился, так и носа своего не кажет, — безнадежно вздохнула Сон.

Месяц назад Ган Тэкджин снова женился на дочери какой-то богатой вдовы.

Сколько бы Окхва ни бегала за ним, сколько бы ни упрашивала его не жениться, Тэкджин лишь поносил ее, на чем свет стоит, и оставался при своем.

— Так уж он меня отблагодарил за мою доброту, — после смерти Ёнсун у Сон вошло в привычку повторять эту фразу.

Как только Ёнсун похоронили, Тэкджина словно подменили, он явился перед тещей в своем истинном обличье.

— Слепа я была, а он, пользуясь этим, насмеялся надо мной. Кто этого мерзавца в люди-то вывел? Неблагодарный! — Стоило кому-нибудь заговорить о Ган Тэкджине, Сон начинала сердиться. — А еще янбаном называется, тьфу! Как он смог жениться на этой срамной бабе? Впрочем, ему лишь бы загрести побольше их грязных деньжонок! — упрекала Сон новую тещу Ган Тэкджина.

— Да хватит вам. Не наше это дело. Пусть делает, что хочет.

— Не наше? Нуда, не наше. А хозяйство чье? Чье, я спрашиваю? — возбужденно проговорила Сон.

— Дурной зять, что чертова кошка… Что проку от бездетного зятя? Пусть живет, как знает, — успокаивала ее Бонхи.

— Зять зятю рознь. Мой же — хуже всех на свете. А я‑то как я старалась для него!

— Сама виновата во всем. Каким бы хорошим Тэкджин ни казался, — Сонсу законный наследник, а ты им пренебрегла, — уколола больное место Сон Бонхи.

Как только речь зашла о Сонсу, Сон нечего было возразить. Сейчас у нее была добрая сноха, на которую она не могла нарадоваться, но с Сонсу ее отношения до сих пор оставались натянутыми.

Бонхи, пожалев Сон, переменила тему разговора:

— Ёнхван болеет, что ли?

— Да не говори. Напугал же он нас! Сейчас уже лучше. — Выражение лица Сон смягчилось. Любила она говорить о своем внуке.

— Повезло же девке из Ханщиля, что попала в семью с такой родословной, да еще и сына родила. А у моего сына до сих пор детей нет, уже и беспокоиться начали.

С легкой руки Бонхи жену Сонсу стали называть не по имени — Бунси, а по названию ее родного села Ханщиля — Ханщильдэк^[26].

— Что беспокоиться-то? Они еще такие молодые!

Ёнхван стал единственным утешением одинокой Сон, только ему она дарила всю свою любовь и все свои силы.

Никто и не заметил, как Ёнхвану исполнилось шесть лет.

После своего дневного сна он подбегал к бабушке:

— Бабушка, пойдем пускать змея!

А бабушка и рада:

— Да-да, пойдем, дитя мое. — Сон вставала, повязывала ему на голову шелковый платок и брала воздушного змея с катушкой ниток. В дождливые дни они ходили на рисовые поля ловить мелких рыбешек — гольцов. Каждый раз, когда внук тянул ее за собой, она безотказно говорила: «Да-да, мое дитятко», — и спешно начинала собираться.

Летними ночами ей иногда приходилось охотиться в лесной чаще за светлячками. Именно Ёнхван и помог растопить их отношения с Сонсу. К несчастью, это драгоценное создание погибло во время эпидемии оспы. От горя Сон пыталась покончить с собой, страданиям ее не было границ. Когда Ёнхвана похоронили, Сон, как помешанная, бродила по двору и лепетала колыбельную, которую она пела маленькому Ёнхвану: