Измышление одиночества - Пол Остер

Однажды – я уже был постарше – помню, ехал с ним по улице в Джёрзи-Сити и увидел на мальчишке футболку, из которой я вырос несколько месяцев назад. Очень приметная футболка, с особой комбинацией желтых и синих полос, несомненно бывшая моя. Отчего-то мне стало очень стыдно.

Еще постарше, в тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, я иногда ходил с ним зарабатывать деньги – с плотниками, малярами и ремонтниками. Однажды в мучительно жаркий день посреди лета мне дали задание помогать одному рабочему заливать гудроном крышу. Звали его Джо Левин (он был черный, но сменил фамилию на Левин из благодарности к еврею-бакалейщику, который в юности ему очень помог), и он был самым доверенным и надежным работником моего отца. Мы заволокли несколько пятидесятигаллонных бочек гудрона на крышу и принялись за дело – размазывать его швабрами по всей поверхности. Солнце жарило эту плоскую черную крышу невыносимо, и через полчаса или около того у меня очень закружилась голова, я поскользнулся на жидком гудроне, упал и как-то опрокинул одну открытую бочку, гудрон вылился на меня.

Когда через несколько минут я вернулся в контору, отец немало повеселился. Я осознал, что ситуация и впрямь забавна, но мне было слишком неловко от того, что он готов над этим смеяться. К чести отца, он на меня не злился и меня не вышучивал. Он посмеялся, но так, что мне тоже стало весело. После чего бросил то, чем занимался, привел меня в «Вулуорт» через дорогу и купил мне новой одежды. Вдруг стало возможно ощущать близость к нему.

* * *

С годами бизнес пришел в упадок. Виной тут был не он как таковой, а скорее сама его природа: именно в то время именно в том месте такой бизнес уже не мог выживать. Города распадались, и никому, казалось, не было до этого дела. Что некогда было для моего отца более-менее удовлетворительной деятельностью, превратилось в простую тупорыловку. В последние годы жизни он терпеть не мог ходить на работу.

Вандализм стал настолько серьезной проблемой, что любой ремонт превращался в деморализующий пустой жест. Едва в здании меняли трубы, как их вырывали воры. Постоянно били стекла, выламывали двери, обдирали коридоры, устраивали пожары. В то же время продать недвижимость было невозможно. Эти здания никто не хотел. Единственный способ от них избавиться – бросить, пусть город сам разбирается. Так уходили в песок огромные деньги, работа целой жизни. Под конец, когда отец умер, зданий осталось всего шесть или семь. Распалась целая империя.

Последний раз, когда я был в Джёрзи-Сити (минимум десять лет назад), там все выглядело районом бедствия, будто город разграбили гунны. Серые унылые улицы; повсюду горы мусора; туда-сюда бесцельно шаркают какие-то отщепенцы. Отцовскую контору грабили столько раз, что теперь в ней уже не осталось ничего – лишь серые металлические столы, несколько стульев да три-четыре телефона. Ни пишущей машинки, ни мазка яркого цвета. Даже не рабочее место, а комната в преисподней. Я сел и посмотрел на банк через дорогу. Никто не выходил из него, никто не заходил. Живыми были только две бродячие собаки – они спаривались на ступеньках.

Как ему удавалось собирать волю в кулак и ездить сюда каждый день – выше моего разумения. Сила привычки, а то и чистое упрямство. Это не только угнетало – это было опасно. Несколько раз его грабили на улице, а однажды грабитель пнул его в голову так зверски, что у него навсегда повредился слух. Последние четыре или пять лет жизни в голове у него слабо и постоянно звенело, этот гул не исчезал, даже когда отец спал. Врачи говорили, что с этим ничего поделать нельзя.

В конце он уже не выходил на улицу без разводного ключа в правой руке. Ему было за шестьдесят пять, он больше не желал рисковать.

* * *

Две фразы вдруг пришли мне в голову сегодня утром, пока я показывал Дэниэлу, как готовить болтунью.

«И теперь я хочу знать, – сказала вдруг женщина с ужасной силой, – я хочу знать, где еще на всей земле вы найдете такого отца, как мой отец…» (Исаак Бабель)^[21].

«Дети склонны недооценивать или переоценивать родителей; для любящего сына его отец всегда лучше других отцов, хотя для такого мнения нет никаких объективных данных» (Пруст)^[22].

* * *

Теперь я понимаю: наверняка я был скверным сыном. Или если не совсем уж скверным, то, по крайней мере, разочаровывал, порождал смятение и печаль. Для него не было смысла в том, что он произвел на свет сына-поэта. Да и не мог он понять, чего ради молодому человеку с двумя степенями Университета Коламбиа по выпуске устраиваться простым матросом на танкер в Мексиканском заливе, а после ни с того ни с сего отправляться в Париж и четыре года перебиваться там с хлеба на воду.

Самая общая характеристика у него для меня была: «Витаешь в облаках», либо же я «не стою ногами на земле». Так или иначе, я ему, должно быть, казался каким-то не очень существенным, будто я пар или человек не совсем от мира сего. В его глазах частью сего мира становишься, только если работаешь. По определению работа – то, что приносит деньги. Если денег она не приносит, это не работа. Стало быть, писательство – не работа, особенно сочинение стихов. В лучшем случае это хобби, приятный способ провести время между тем, что имеет смысл делать. Мой отец считал, что я растрачиваю свои таланты попусту, отказываюсь взрослеть.

Тем не менее какая-то связь между нами оставалась. Мы не были близки, но друг друга не теряли. Созванивались раз в месяц или около того, может, три-четыре раза в год друг друга навещали. Когда выходил мой очередной поэтический сборник, я исправно посылал его отцу, и он всегда звонил поблагодарить. Когда б я ни писал статью для журнала – всегда откладывал экземпляр и непременно отдавал ему при следующей нашей встрече. «Нью-Йорк Ревью оф Букс» ему ничего не говорило, но вот статьи в «Комментари»^[23] производили впечатление. Мне кажется, он ощущал, что если меня печатают евреи, то в моей писанине, вероятно, что-то есть.

Как-то раз – я еще жил в Париже – он написал мне, что сходил в публичную библиотеку и почитал кое-какие мои стихи, напечатанные в последнем номере журнала «Поэтри». Я представил его себе в большом пустом зале, рано поутру перед работой: сидит за таким длинным столом, не сняв пальто, сгорбившись над словами, которые ему, должно быть, кажутся непостижимыми.

Я попробовал удержать в уме этот образ вместе со всеми остальными, которые не хотели забываться.

* * *

Буйный, совершенно загадочный дух противоречия. Теперь я понимаю, что всякий факт отменяется следующим, каждая мысль порождает равную и противоположную. Невозможно ничего сказать без оговорки: хорош он был или плох; такой – или сякой. Все будет правдой. Временами у меня такое чувство, будто я пишу о трех или четырех разных людях, каждый наособицу, каждый противоречит остальным. Фрагменты. Или казус как разновидность знания.