Красный ошейник - Жан-Кристоф Руфен

– По сути, это похоже на то, что было во Франции: траншеи, казематы.

– Главное – ожидание. И потом, мы были далеко. Почта к нам не доходила. Мы прошли через деревни, такие странные белые дома, совсем не похожие на наши. Везде таилась опасность. Местные относились к нам с неприязнью, видит бог, они при виде войск придуривались. Можно подумать, что только нас они и ждали. Но дня через два до нас доехало, что они всё доносят неприятелю, а случись что, прирежут собственноручно.

– А рядом с вами были союзнические части?

– Я как раз к этому и подхожу.

В дверном окошке мелькнула физиономия Дюжё.

– Слева от нас располагались аннамиты. Они, бедняги, просто помирали от холода. Этот климат их окончательно доконал. Они посерели и почти не шевелились. Из них можно было с трудом вытянуть пару слов.

– У нас на Аргонне[12]было точно так же.

– Приятели советовали мне приглядывать за Вильгельмом, мол, про этих аннамитов поговаривают, будто они едят собак. Но пес раза два-три бывал в том секторе, и они ему не причинили зла.

– Ну, насчет того, что они употребляют в пищу собак, – это перебор. Никогда не замечал такого.

Морлак махнул рукой. Он собирался перейти к главному.

– Справа от нас была русская часть. Русские стояли так близко, что наши линии соприкасались. Пророй мы траншею чуть дальше, врезались бы в их окопы. Еды у них было небогато, зато их все время снабжали спиртным. По вечерам оттуда доносилась музыка. Вильгельм частенько туда наведывался. Русские его хорошо принимали. Однажды они налили ему водки. Когда мы увидали, как пес возвращается оттуда, чуть не померли со смеху – он шел сикось-накось.

Солнце переместилось, и они сдвинулись на другой край скамейки, чтобы оставаться на свету.

– Я частенько наведывался за ним в русский сектор, так что в конце концов познакомился с этими парнями. Там был один по фамилии Афонин, он знал французский, и мне очень нравилось разговаривать с ним. Это был простой солдат, но из образованных. Он работал в типографии, в Санкт-Петербурге. У него возникли проблемы с царской полицией, парня загребли и отправили на фронт, без его согласия.

– А разве офицеры за ним не следили?

– Да их было немного. Мне так показалось, что все русские, которые очутились там, были вроде этого Афонина. Они устраивали сходки и часами говорили про политику. С начала семнадцатого года волнения среди них нарастали. А уж когда они узнали про Февральскую революцию, тут был полный восторг. Они плясали всю ночь напролет. Нашим офицерам пришлось вмешаться, потому что они испугались, что неприятель воспользуется этим, чтобы нас атаковать. Когда свергли царя, они как с ума посходили. Не могли усидеть на месте. Можно сказать, что в тот же день они засобирались в Россию.

– А откуда они узнали эти новости? Вы ведь говорили, что были отрезаны от мира?

– Мы-то да, а вот они нет. Напротив расположились болгары, их язык довольно близок к русскому. Они друг друга понимали. А болгарам, как австрийцам и туркам, каждый день сообщали новости про Россию, потому что их начальство считало, что рассказы про российские неурядицы поднимают боевой дух. Им было обещано, что, как только падет царский режим, русские тотчас прекратят войну.

– Стало быть, между русскими и болгарами были какие-то связи, хоть они и находились по разные стороны фронта?

– Это я и уразумел, отсюда и вышла вся заваруха.