Секрет русского камамбера - Ксения Драгунская

Архиерей побыл совсем немножко, с полчаса. Ему завтра служить в другой сельской церкви, в далёком районе, на границе с Псковской областью.

Уехал архиерей, увёз своё волшебное кадило…

Матушка сняла с головы косынку, пригладила волосы, присела у окошка, а мы помогали прибраться на столе и молчали.

— А я знаю, почему Владыка любит к нам приезжать, — сказал меньшой сын батюшки. — Он потом на плотине останавливается, купаться.

— Ждали-ждали, а нам даже слова доброго не сказали, не спросили, как мы тут, — сказал батюшка.

Но тут стала подваливать родня, матушкины племянники и сёстры, друзья и соседи, доедать архиерейское угощение.

Теперь, при своих, батюшка повеселел, попросил разрешения снять подрясник, остался в белой маечке и джинсах, умылся ледяной водой.

Он выпил рюмочку, потом половинку и ещё половинку и заговорил о пришельцах, о роботах и клонах. Скоро коров будут доить роботы.

— А если коровы сами будут роботами? — спрашивает меньшой сын.

— Ну как это коровы — роботы? А молоко тогда откуда… Коровы пока что будут живые, настоящие, если, конечно, пришельцы нам своих не пришлют. А они уже скоро… Зачем повесили красные телефонные аппараты на синих железных столбах в каждой деревне?

— Так это… чтобы люди звонили…

— А как звонить?

— Так это… карточку надо, и звонишь…

— То-то и оно, а карточек ни у кого нет, и не сказали, где брать карточки, а телефоны висят и даже сами собой звонят иногда.

— Уж и звонят?

— Да, точно, — подключается кто-то из гостей, — помнишь, стояли в очереди в автолавку, ещё Саня-тракторист бухой всё шутил, а тут телефон как зазвонит…

— Вы трубку-то сняли?

— Саня и снял, так он бухой, «алё-алё», а там ни звука…

— Кто ж с бухим разговаривать будет?

— Трубку всегда надо снимать, — серьёзно сказал батюшка. — Это пришельцы звонят. Проверяют, есть ещё в деревне кто живой или можно уже высаживаться…

— У нас батюшка всё время шутит, — объяснила матушка.

— Значит, если трубку не снимают, они подумают, что сюда уже можно пришелиться? — глаза младшего сына батюшки загораются.

Мы сходили искупаться. Эта речка (не та, на которую грешил Вадик, другая, её соседка и подруга) привыкала принимать всё больше и больше людей, и выражение у неё было почти такое же кроткое и усталое, как у подмосковных.

А Вадик опять не хотел купаться. Говорил, там внизу, на дне, кто-то сидит. Сидит и на него смотрит. Вадик постоял на берегу и домой пошёл. Уникальный тормоз.

С купания мы вернулись уже в светлых сумерках, а в этих краях очень долго светло, всё-таки триста вёрст к северу от Москвы.

За столом Вадик и батюшка негромко пели Гребенщикова под гитару.

Мы выпили чаю с толчёной чёрной смородиной и разбрелись спать.

На рассвете что-то звякнуло и стукнуло негромко, железякой об дерево, как будто открывали калитку, вынимали из петельки большой старый крючок. И ещё раз, так же, железкой об деревяшку, когда закрывали калитку.

В чердачном окошке виднелось светло-серое небо.

Казалось, что день будет пасмурный, а это просто солнце ещё не взошло.

Утром ждали батюшку, он не вышел, мы думали, ну мало ли, дел много, требы и хозяйство, искупались, позавтракали и уехали.

А батюшку потом долго искали, на серьёзном уровне. И вертолёты поднимали, и спасатели прочёсывали леса. Представитель епархии и следователь по особо важным из области жали друг другу руки…

Но не помогло.

Матушка с детьми переехала к родителям. Дом закрыли, и доброхоты присматривали, чтобы электрогенератор и картошку на огороде не растащили местные колдыри.

Старушки ждали, что вот-вот пришлют нового батюшку. Молились по домам. Шептались и про медведя, и про беглых зэков, и про любовницу в соседнем районе…

Мы тоже молились, кстати. Ходили искать.

Он ушёл, а мы остались ходить в полях, оглядывать холмистый простор, и небо, облачное и тёплое, наклоняется к нам поближе, чтобы лучше расслышать, как мы спрашиваем: «Где он теперь? Почему? Что случилось?»

И дерево, дикая яблоня у грунтовой дороги, качается в ответ: «Не знаю, ой, не знаю, что и сказать…»

А Вадик, хоть и тормоз и бестолочь, сразу догадался.

Позвали человека, и он ушёл — к тем, кто гораздо понятнее архиерея, важнее детей и матушки, роднее мокрой травы и птиц…