Тень всадника - Анатолий Гладилин

Почему я не повесился, не застрелился в ту ночь? Я вертел в руках заряженный пистолет, даже взвел курок...

Что меня остановило? Желание. Скотское, плотское желание, которое было сильнее меня. Провести с Жозефиной хотя бы еще одну ночь (которая спасет меня или спасет нашу любовь?), а там - гори все синим пламенем!

И вот наступил субботний вечер. Боже мой, что я с ней делал! До утра. В том числе, вспомнив совет мастерицы Одиль, взял Жозефину par deriere (она вцепилась зубами в подушку, чтобы не кричать). Всю ночь, до утра, я владел Жозефиной, я любил Жозефину, я мстил Жозефине, и она была моей, покорной, послушной, и к утру я почувствовал умиротворение и заснул в ее объятиях.

Днем я избегал оставаться с ней наедине. Она явно намеревалась меня о чем-то спросить. Но суета с детьми, какие-то визитеры...

- Ты не был похож ни себя, - сказала Жозефина за ужином. - Мне даже понравилось. Пронзительное ощущение.

Она смотрела как-то открыто, обнаженно, беззащитно... Интуиция мне подсказывала, что, если сейчас предложить Жозефине стать моей женой (забудем прошлое, начнем с белого листа!), она согласится, и я, вероятно, буду самым счастливым человеком на свете. Редчайший шанс, который мог соединить наши жизни.

- Тебе понравилось? - услышал я свой скрипучий, противный (чужой!) голос. - Мне бы тоже понравилось, если бы ты кое-что сделала под столом.

Ее лицо дрогнуло, как от невидимой пощечины. Жозефина тут же совладала с собой. Могло быть случайное совпадение.

- Хорошо, милый, - ее голос звучал бесстрастно, приглушенно, - если Рыцарь такой шалун.

Слово шалун меня взбесило.

- Не торопись, май дарлинг, обычно ты это делаешь перед десертом.

Теперь случайные совпадения исключались. Ей указали точное время, с любимым обращением к ней Барраса по-английски - май дарлинг.

Ужин кончился. Слуги недоуменно убрали со стола нетронутые блюда. Я угрюмо разглядывал узоры на скатерти, не поднимая глаз на Жозефину. В боях - помню я это или нет - мне приходилось наносить роковые удары. A la guerre comme a la guerre. Но наблюдать, как корчатся в мучениях - извините... И потом, выражаясь военной терминологией, я давал ей передышку, возможность перегруппироваться, хоть наскоро возвести линию обороны. Оценила ли она это?

Я упорно разглядывал скатерть и ждал, как Жозефина отреагирует. Могло быть:

1) слезы,

2) оправдания,

3) гневные обвинения (мол, как не стыдно повторять грязные сплетни?),

4) "Вон из моего дома!",

5) сама выбежит из столовой и хлопнет дверью.

Ничего подобного не происходило. Мы сидели за пустым широким столом друг напротив друга и молчали (вечность!). Я чувствовал, что меня испепеляет взгляд Жозефины. Дело принимало дурной оборот. Моей военной стратегии Жозефина противопоставила беспроигрышную тактику женщины: ждать, пока я сам за нее все себе объясню, найду ей веские оправдания, обвиню себя в жестокости, хамстве и в конце концов упаду перед ней на колени (никогда, опомнись, капитан Готар!), буду вымаливать прощения... Я боялся поднять на нее глаза. Еще немного...

- Ты не мог этого узнать, Жером, - заговорила Жозефина, и в голосе ее не было эмоций, что меня, признаться, удивило. - Дом Барраса плотно охраняется, дьявол туда не проникнет. Тебе сказали... Кто? Зачем? Кто нами играет? Меньше всего это нужно Полю.

...Прекрасно, послушаем про Поля?!

Конечно, он ревнует, но он политик, у него другие масштабы, он не видел в тебе опасного противника.

...Какая душка Баррас!

- Ты думаешь, я с ним, потому что ищу покровительства у власть имущих?

...Думаю, думаю, моя любовь, а иначе зачем? Ведь тебе хорошо со мной. Я кое-что научился понимать. Сама меня научила!

- Ты не понимаешь женщин, Жером. Год назад Поль прибежал ко мне в жутком состоянии, умолял меня его спрятать где-нибудь в доме. Мы были едва знакомы. Его трясло от страха... Он заметил, как на него смотрит Сен-Жюст. Поль сказал, что если Сен-Жюст так смотрит, значит, человек обречен на гильотину. Сен-Жюсту стало известно про заговор... Я отдалась Баррасу из жалости и... общей ненависти к Сен-Жюсту... Вот так, Жером, старая связь, и я ее поддерживала, потому что в какой-то степени была причастна к правлению страной. Я, наверно, честолюбива. Я не хочу быть ни куртизанкой, ни примерной матерью семейства... А сегодня я была готова все порвать и стать твоей женой

...Моя интуиция!

- Ты меня очень обидел. Намерен вернуться в казармы пешком? В такую темень? Мне будет спокойнее, если Жан-Жак отвезет тебя. Конечно, он шпион Барраса. И нам лучше, что мы это знаем. До свидания, мой гордый мальчик. Я не говорю "гуд бай, мой мальчик". Я говорю: "до свидания". Через неделю ты приползешь ко мне.

Экипаж отъехал от дома. Я услышал крик:

- Жером!

Жан-Жак осадил лошадей. Я оглянулся. Жозефина стояла в освещенном пространстве распахнутой двери.

- Жан-Жак, - сказал я, - мне обязательно надо в полк. Рано утром маневры.

Но всю дорогу этот крик, ее голос преследовали меня: "Жером!"

* * *

За неделю я провел большую работу над собой: самовнушение, самоанализ или, если хотите, выкорчевывание последних иллюзий. Ведь как я ни был занят службой (днем), обработкой металла (вечером на манеже), мыслями о Жозефине (24 часа в сутки), я следил за событиями. А события постарались, поднавалили: изменение Конституции, Совет Пятисот, Директория (во главе с Баррасом) - все доказывало, что Жозефина выбрала верную лошадку. Она метила в первые дамы Франции, моя честолюбивая виконтесса, и в ее жизни - логически! - для меня не оставалось места. Но звучал, звучал в ушах ее голос: "Жером!" - и было ощущение, что тогда, в тот вечер, все можно было переиграть... Переиграть как? Не явиться на маневры? Кто бы командовал эскадроном? И потом, суровый взгляд полковника... "Нет, - повторял я себе, - очередная химера. Рано или поздно Жозефина тебя выбросит, как надоевшую игрушку".

И все-таки в субботу, направляясь в манеж, я выглянул за ворота. Экипаж с Жан-Жаком на козлах стоял напротив казармы. Жозефина позаботилась, чтоб мое "приползание в Каноссу" было комфортабельным.

Да, она знала капитана Жерома Готара лучше, чем он сам себя. Ее верный Жеромчик, Драгунчик, Солдатик был готов наплевать на все свои клятвы, вскочить в карету, помчаться в Пасси, на полусогнутых подняться по лестнице в будуар, и там, уж точно, ползать, обнимая ее колени... Но ледяная рука того, каким я был когда-то, буквально сдавила мне горло.

Вечером в манеже мне удалось одним ударом разрубить надвое муляж. Получилось! И я был горд, что мои труды не пропали даром, что постепенно я овладеваю тайной мастерства ветеранов кавалерии.

В следующую субботу полковник Лалонд как бы между прочим спросил: