Тварь размером с колесо обозрения - Владимир Данихнов

Так что, когда надо было дать окончательный ответ, я извинился перед редактором и отказался от участия в проекте. Так совпало, что буквально через несколько минут после этого пришло письмо от Шимуна. Он еще не знал, что я передумал участвовать. Написал что-то вроде: «Ну что, дружище, теперь ты с нами! Как дела, работаешь над текстом?» Я ответил, что отказался. Думаю, это уязвило его. Он написал мне письмо. Заканчивалось оно примерно так: «Слушай, ты ведь потом об этом пожалеешь». Я написал, что, да, может, и пожалею. На этом наше общение закончилось.

Шимун был одним из первых, кто сделал перепост. Думаю, многие не ожидали, что выйдет так. Даже те, кто меня недолюбливал: потому что так — не должно быть. Близость смерти сглаживает углы. Шимун с друзьями собрали деньги: на карту Сбербанка упала действительно приличная сумма. Потом еще раз — и снова немало. Подписано «От кетополийцев». «Кетополис» — это был программный сборник рассказов писателей-фантастов так называемой цветной волны, куда входил и Врочек.

Деньги перечисляли все подряд. А ведь это был 2015 год, через год после Крымского кризиса, сразу после начала войны на Донбассе. Блогеры, в том числе чуткие к таким вещам писатели, стали делиться на два лагеря. Становилось важно, к какому лагерю ты принадлежишь. Дружба, привязанности — все рвалось. Этот вот дурацкий вопрос: чей Крым. От него и плясали. Но призрак смерти объединяет. Когда человек умирает, вдруг становится не важно, чей Крым. Когда рак, не так уж и важно, на каком языке человек говорит. Мне перечисляли деньги и условные либералы, и условные консерваторы. И русские, и украинцы. К счастью, никто из них ни разу не спросил меня или Яну, чей Крым. Ничего такого попросту не было. Даже удивительно: в то самое время, когда едва ли не каждый второй в сети стал радикалом. Но, верно, есть что-то важнее принадлежности Крыма. Мне желали выздоровления. Советовали врачей. Рассказывали о чудесных случаях выздоровления — как без этого. Думаю, мало кто верил, что я вылечусь на самом деле. Я видел, как люди писали Яне: Володя обязательно поправится, а в комментариях у других вздыхали: какая жалость, но чудес не бывает. Впрочем, это не важно; никто не хотел плохого. Просто слишком многие видели, как обычно заканчиваются такие истории. Главное, люди действительно помогали и поддерживали. Я из сети почти выпал, за нас двоих писала Яна: отчитывалась о потраченных деньгах, просила совета, рассказывала, как проходит лечение; ей отвечали, обнадеживали, молились.

Помню, в фейсбуке мне написал незнакомый человек. Дал номер телефона. Позвоните: это ваша тетя, сестра вашего отца, моя начальница. Наберите ее, пожалуйста. Я не знал свою тетю. Она давно жила где-то далеко. Не помню вообще, когда в последний раз ее видел; скорее всего, на похоронах отца. В любом случае мы не общались. Я даже подумал, что это какая-то сетевая махинация. Но все-таки позвонил. Действительно — тетя. Она была рада меня слышать. Сказала: узнала через родственников про твой диагноз. Ты, главное, борись. Нельзя сдаваться. Хочу перечислить тебе немного денег. Но с интернетом я не очень, так что по старинке, переведу по почте. Хорошо? Это было так, будто детство постучало мне в двери, чтобы спасти. Я сказал: конечно, хорошо. И — спасибо большое.

С Яной связались мои двоюродные сестры из Новочеркасска. В силу определенных причин мы тоже долго не общались. Пожалуй, и здесь связь оборвалась после смерти отца; возможно, дело было в характере матери. Сестры хотели помочь: и деньгами, и советом. Советовали полынь. Настойка полыни помогает от рака. И грибы. Грибы — обязательно. Еще что-то; они увидели это по телевизору. Они очень хотели помочь. Яна ездила к ним в Новочеркасск. Потом — уже много позже, когда я отошел после химии — мы ездили к ним в гости вместе с детьми. Старый домик и заросший садик на окраине города — это было словно возвращение в детство. Сестры до сих пор жили вместе, теперь только вдвоем. Они были гораздо старше меня, и мы между собой называли их тетушками. Они приготовили для нас огромный кремовый торт. Поставили на стол домашнее вино. Рассказывали истории о родственниках, про которых я ничего не знал или не помнил. Мне как будто снова было пять. Мы с Майей катались во дворе на садовых качелях. Потом с Майей и Владом пошли искать приключения — Майя очень хотела приключений. Мы вышли через заднюю калитку и исследовали высокие сухие заросли полыни. Было начало октября. Солнце смыкалось с высокими тучами. Похолодало, но ветра не было; стояла тишина. После шумного Ростова здесь было очень тихо: как в деревеньке на краю Земли. Мы шагали мимо покосившихся заборчиков старых умирающих домиков. Возле каждого — сад. Видно было, что некоторые давно заброшены и заросли сорняком. Но иные ухожены: растет яблоня, груша, абрикос. Подул ветер, полетели листья. Я сказал: может, обратно? Майя помотала головой: нет, папа, давай еще поприключаемся. Майя — неугомонный ребенок. Она готова в любой момент надеть на спину рюкзак и отправиться в поход. Ей нравится ходить, узнавать новые места. Она называет это «приключаться». Когда я рассказал ей, как мы с Владом спускались в катакомбы, как бродили по территории заброшенного завода в Красном Сулине, как мы с дядей Димой в забродах исследовали затопленное бомбоубежище, где в грязной стылой воде плавают противогазы и пластмассовые коробочки аптечек АИ‑2, она сразу же сказала: я тоже хочу. Я сказал: ты же боишься темноты. А там будет очень темно. В таких местах всегда темно. Она сказала: папа, но у нас же будут фонарики. И я буду держать тебя за ручку.

Вдоволь поприключавшись среди сухих зарослей и старых деревьев, мы повернули обратно к домику тетушек. Мне показалось, что в глубине одного из чужих дворов в тени яблонь кто-то стоит и следит за нами. Кто именно — не разглядеть. Просто черный силуэт, тонкий и высокий. Я догнал Майю и пошел с ней рядом: на всякий случай. Влад продирался сквозь заросли справа и ничего не замечал. Я обернулся: никого. Человек ушел. Или — показалось. Может, никого там и не было.