Кир - Семен Злотников

Я не сразу, очнувшись, понял, где нахожусь и что со мной.

Первое, что ощутил я, – тотальную, одуряющую сознание боль во всем теле.

Бывало, меня избивали нещадно, ломали и гнули, топили и хоронили – но такого страдания, как на кресте, я еще не испытывал.

Жгучая боль от ран на кистях стекала к плечам и далее по позвоночнику вниз, достигая ступней.

Прибитый гвоздями к столбу по рукам и ногам, промежностью я оказался на крошечном выступе, похожем на рог бегемота (гуманные граждане Древнего Рима придумали выступ для облегчения веса приговоренного к казни; заодно, как догадываюсь, для продления удовольствия!).

Малейшее шевеление доставляло мне неисчислимые страдания.

Очень хотелось пить.

Капля талой воды из Москва-реки представлялась заветным пределом мечтаний.

Усилием воли я все же заставил себя оглядеться.

Тяжелейшее зрелище, представшее моему взору, на миг отодвинуло на дальний план мои собственные муки: тысячи тысяч таких же, как я, каторжан, уцелевших в свинцовой метели, так же, как я, корчились в муках танталовых на телеграфных столбах – вдоль всей Кремлевской набережной.

Среди тысячи тысяч вповалку застывших, безжизненных тел, скучая, бродили сотрудники внутренней контрразведки и коротким контрольным выстрелом в голову добивали тех, в ком теплилась жизнь.

Следом внаглую шли мародеры и бессовестно грабили бывших людей: снимали с них кольца, цепочки, браслеты, на ком они были, шарфы, головные уборы, одежду и обувь (не гнушаясь даже нижним бельем!).

В небе, чуя добычу, кружили стервятники.

На ветру волчий вой мешался с шакальим.

Почти нереально курились на фоне пейзажа после погрома походные армейские кухни, разбитые наскоро тут же, под стенами древнего Кремля.

Там и сям отмокали от ратной работы бойцы невидимого фронта: кто грелся и млел возле импровизированного костерка, кто играл на баяне, кто подпевал, кто ел кашу или хлебал щи, или сушил портянки, или гнал самогон, или грыз ногти, или сочинял стихи, или строчил донос, или онанировал, или старательно сопел и похрюкивал в удушающих объятиях околокремлевских проституток, или вспоминал прошлое, или строил планы на будущее…

– Ах, смерть и жизнь… – вдруг послышалось мне; и опять повторилось: – Ох, жизнь и смерть…

– Илья Владимирович! – Не веря своим ушам, я дернулся и едва не лишился чувств, так мне сделалось больно.

– Дэ-дэ… д-диалектика… Кир… – произнес, запинаясь, мой старший товарищ, с трудом ворочая языком. – Еще одно… наглядное подтверждение… справедливости закона… единства… и борьбы… противоположностей…

– Неужели вас тоже распяли? – в ужасе предположил я, сознавая всю риторичность своего вопроса.

– Тоже… на слух… звучит компанейски… – прошамкал мой друг.

Он еще находил в себе силы шутить!

– Я… похоже на то… уже не жилец… – продолжал он с усилием. – Чудо и везение… что нас распяли… на одном столбе…

С каждым последующим словом его речь делалась менее понятной.

Однако же он настоятельно попросил меня выслушать его повесть и запомнить для грядущих поколений…