Религия для атеистов - Ален де Боттон

6

Христианство, тем временем, смотрит на образование под иным углом, потому что исходит совсем из другой концепции человеческой природы. Оно не терпит теорий, рассуждающих о нашей независимости или нашей зрелости. Вместо того оно уверено, что в душе мы отчаявшиеся, хрупкие, ранимые, грешные существа, мудрости у нас куда меньше, чем знаний, мы постоянно на грани паники, нас мучают взаимоотношения с другими, мы в ужасе от смерти… а прежде всего нам необходим Бог.

Какое образование может принести пользу таким несчастным? Хотя способность к абстрактному мышлению ни в коей мере не рассматривается христианством как что-то постыдное, более того, считается знаком божественной милости, по важности она уступает практическим навыкам нести облегчение и вынашивать идеи, тесно связанные с нашими тревожными и нерешительными «я».

Мы достаточно хорошо знакомы с основными гуманитарными дисциплинами, которые преподают в университетах – историей и антропологией, литературой и философией, – и экзаменационными вопросами, которые предлагаются студентам: кто такие Каролинги? С чего берет начало феноменология? Чего хотел Эмерсон? Мы знаем, что при таком подходе эмоциональные аспекты наших личностей развиваются спонтанно – или в свободное от учебы время, когда мы находимся в кругу семьи или когда в одиночестве гуляем на природе.

Христианство, наоборот, с самого начала заботила наша внутренняя мятущаяся сторона, оно заявляло, что никто из нас не родился, зная, как жить, что мы по природе своей хрупки, непостоянны и нерешительны, склонны к фантазиям о всемогуществе и далеки от того, чтобы взять под контроль хоть толику здравого смысла и душевного спокойствия, а именно последние служат отправной точкой для педагогики, применяющейся в мирском образовании.

Христианство сконцентрировалось на помощи той нашей части, которую мирской язык боится даже называть, которая вроде бы не интеллект и не эмоции, не характер или личность, но что-то еще, нечто абстрактное, каким-то боком связанное со всем вышеперечисленным, но отличающееся от них дополнительным этическим и необыкновенным измерением… той части, которую мы можем называть, следуя христианской терминологии, душой. Это главный труд христианской педагогической машины: лелеять, подбадривать, успокаивать и направлять наши души.

Всю свою историю христианство вело продолжительные дебаты о природе человеческой души, размышляя о том, как она может выглядеть, где находится и как наилучшим способом ее обучать. В далекие времена душа виделась теологам миниатюрным телом, которое Бог вкладывал в уста младенца при рождении.

А на другом конце жизни индивидуума, в момент смерти, дитя-душа вылетает опять же через рот. Но дальше траектория может быть двоякой: или душа поднимется к Богу, или ее утащит дьявол, в зависимости от того, хорошо или плохо заботился о ней владелец все эти годы. Хорошей являлась душа, которой удавалось находить правильные ответы на все важные вопросы и тяготы существования, душа, отмеченная такими добродетелями, как вера, надежда, милосердие и любовь.

Хотя мы, возможно, и не соглашаемся с христианством относительно насущных потребностей наших душ, трудно опровергнуть исходный тезис, который, похоже, столь же уместен в мирском мире, как и в религиозном: внутри нас есть что-то маленькое, детское, ранимое, и мы должны кормить и лелеять это на протяжении всего бурного жизненного пути.

По своим собственным стандартам у христианства нет выбора, кроме как подстраивать образование под следующие ясные и понятные вопросы: как нам удается жить вместе? Как мы терпим недостатки других? Как нам удается принимать собственные ограничения и сдерживать раздражение? Степень настойчивого нравоучения здесь требование, а не оскорбление. Разница между христианским и мирским образованием особенно заметна, когда мы рассматриваем характерные для каждого модели обучения: мирское образование – это лекции, религиозное – проповеди. С точки зрения намерений первое заботит передача информации, второе стремится изменить наши жизни. Одни лишь названия проповедей Джона Уэсли, одного из самых знаменитых английских проповедников восемнадцатого века, показывают, что христианство стремится давать практические советы по самым обыденным вопросам души: «О том, как быть добрым», «О том, как оставаться послушным родителям», «О том, как навещать больного», «О предостережении против фанатизма». Маловероятно, что проповеди Уэсли могли своим содержанием соблазнить атеистов, но они, тем не менее, как и любые христианские тексты, несут слушателям полезные знания.

Малютка внутри нас, которую мы должны обучить. Получение души. Иллюстрация из Библии начала XV века.

И хотя поначалу Арнольд, Милль и другие надеялись, что университеты смогут читать студентам мирские проповеди, которые научат, как избежать фанатизма и что говорить при посещении больного, эти образовательные центры никогда не предлагали наставлений, на которых сосредоточены церкви, исходя из убеждения, что академическая наука должна воздерживаться от того, чтобы смешивать произведения искусства и личные горести. И вопрос, может ли роман «Тесс из рода д’Эрбервиллей» научить нас любить, показался бы шокирующим оскорблением университетского этикета. Точно так же, как предложение читать романы Генри Джеймса с тем, чтобы отыскивать в них иносказания о сохранении честности в этом скользком, меркантильном мире.

И однако поиск таких иносказаний и есть сердцевина христианского подхода к текстам. Уэсли сам был высокообразованным человеком по части тех знаний, которые ценятся в современных университетах. Он наизусть помнил Левит или Евангелие от Матфея, Послание коринфянам и Евангелие от Луки, но цитировал Библию, лишь когда стихи органично укладывались в структуру притчи и с их помощью он мог облегчить тяготы слушателей. Как и все христианские проповедники, он воспринимал культуру, главным образом, как инструмент, рассматривал каждый библейский стих как инструмент, позволяющий более просто и понятно донести до слушателей общие правила поведения в обществе.

Иллюстрация из «Книги часов» начала XV века, показывающая душу, только что покинувшую тело усопшего, за которую борются дьявол и святой Михаил.

В мирской сфере мы можем читать правильные книги, но слишком часто не решаемся задать прямые вопросы, не находим в себе сил спросить о чем-то достаточно тривиальном, даже неорелигиозном, потому что стесняемся признать истинную природу наших внутренних потребностей. Мы фатально влюблены в неопределенную, принимаемую без критики модернистскую доктрину, согласно которой великое искусство не должно нести нравственного содержания или стремиться изменить свою аудиторию. Наше сопротивление нравоучительной методологии идет от не очень понятно чем вызванной неприязни к практичности, дидактике, простоте и безусловному допущению, что все, понятное ребенку, по природе своей инфантильно.