Другое тело - Милорад Павич

Забетта остановила одну из гондол, они переплыли через Гранд-канал и причалили перед Скуолой ди Сан-Рокко. На первом этаже здания была только одна картина. Они остановились перед ней, и Забетта прошептала:

— Это «Благовещение» кисти Леонардо да Винчи. Все изображение размещено по горизонтали, оно колеблется, удерживая равновесие, словно чаши весов. На одной стороне ангел, на другой Дева Мария. Они находятся в совершеннейшей гармонии среди совершеннейшего сада. Мгновение назад она читала книгу, он, с лилией в руке, только что спустился с неба. Все исполнено покоя. А сейчас мы поднимемся на несколько ступенек, и вот перед нами «Благовещение» Тинторетто. Это квадрат, в котором выделяется диагональ. Дева Мария сидит в доме, а с небес, проломив крышу, в ее комнату влетает целая стая ангелов во главе с архангелом Гавриилом, который несет благую весть. Если вся эта стая, что видна на небе, ворвется в дом, он рухнет, так же как с рождением Иисуса Христа рухнул весь существовавший до тех пор мир греха. Тинторетто изобразил непорочное зачатие как взрыв… Если вы хотите узнать, как эти два художника думали, вслушайтесь в их имена.

— Как? — спросил Захария.

— Произнесите их имена и услышите их картины. Леонардо да Винчи это andante cantabile — спокойно, певуче, а Тинторетто — взрыв, внезапность — subito sforzando! Неужели и синьор Захария не захочет сделать попытку? Почему бы и вам не написать «Благовещение»?

— Мой племянник Яков там, у нас, пишет иконы, он писал и «Благовещение».

— А вы? Предоставьте другим копировать заработанные в боях медали и одеяния священников, пусть даже эти копии и принесут вам членство в Венской академии художеств, о чем вы мечтаете, как говорила мне Анна…

— Если бы я занялся живописью, — прошептал Захария, — то изображал бы только Анну и вас, но есть в мире нечто, единственное, чего не может изобразить никто из художников. Это солнце. Солнце еще не написал никто, дорогая моя Забетта…

— Но все-таки, как бы вы написали, например, меня?

— Не отваживаюсь вам сказать, — ответил Захария со смехом. — Это столь же откровенно, как и тот мой сон, на мосту Риальто…

— Ну говорите же!

— Это была бы обнаженная натура.

— Обнаженная натура?

— Да. На картине вы были бы обнаженной. Такую картину я задумал уже давно. Еще на том концерте. Ваши длинные волосы спускаются вдоль вашего тела четырьмя тонкими прядями, как четыре струны вашего Амати. И эти пряди соединяются в пучок на вашем венерином холме. Их скрепляет гребень, который, как «кобылка» на скрипке, позволяет держать струны, в нашем случае пряди волос, натянутыми. На моей картине пальцы вашей левой руки перебирают волосы так же, как перебирали бы струны скрипки, а правой рукой вы водите смычком по собственным волосам, как по струнам инструмента, созданного мастерами Кремоны… Я написал бы вас исполняющей мелодию на своем собственном теле. А ваше тело на этой картине было бы скрипкой Амати. Или какой-нибудь другой. Я даже знаю, что именно вы бы играли.

— Что? — спросила Забетта взволнованно.

— Конечно, на холсте это увидеть невозможно, но я могу вам сказать, что бы подразумевалось. Там, на картине, вы играете одну композицию, о которой говорят, что композитор услышал ее во сне. Якобы в его сон явился дьявол со скрипкой в руках, уселся на кровать и сыграл волшебно прекрасную музыку. Проснувшись, композитор немедленно записал ее, и вот мы наслаждаемся звуками сонаты «Дьявольские трели» Тартини…