Добрый человек Иисус и негодник Христос - Филип Пулман

Однажды Иисус с несколькими спутниками был приглашен на трапезу к двум сестрам; одну звали Мария, а другую — Марфа. От осведомителя Христос узнал, что произошло тем вечером. Иисус говорил, Мария сидела среди людей, внимавших ему, а Марфа готовила угощение.

В какой-то момент вошла Марфа и укорила Марию:

— У тебя хлебы сгорели! Послушай, не я ли просила тебя за ними приглядеть, а ты все напрочь позабыла! Разве я могу делать три или четыре дела одновременно?

— Я слушаю речи учителя; в сравнении с этим хлеб не так важен. Учитель с нами только на один вечер. А хлеба мы когда угодно поедим.

— Господин, а ты что думаешь? — воззвала Марфа. — Разве ей не следовало мне помочь, если я ее попросила? Нас здесь сегодня много; я не в силах одна со всем управиться.

— Мария, мои слова ты сможешь послушать снова, ведь есть здесь и другие, кто их запомнит, — сказал Иисус. — А если ты сожгла хлеб, то его уже никому не съесть. Ступай и помоги сестре.

Услышав рассказ, Христос понял, что и этому речению Иисуса пойдет куда как на пользу, если преподнести его как истину, а не как исторический факт.

В те редкие моменты, когда Христос оказывался рядом с Иисусом, он делал все, чтобы избежать встречи, однако время от времени его спрашивали, кто он такой и что делает, и не из числа ли он последователей Иисуса, и все такое. Христос легко справлялся с вопросами, изображая кроткую учтивость и дружелюбие и стараясь держаться в тени. По правде говоря, внимания на него почти не обращали, но, как любому другому, ему порою хотелось общения.

Однажды в некоем городе, где Иисус прежде не бывал и где его учеников почти не знали, Христос разговорился с женщиной. Она была из тех блудниц, которых привечал Иисус, однако не пошла на ужин вместе с прочими. Увидев Христа одного, без спутников, она сказала:

— Не хочешь ли заглянуть ко мне?

Зная, что это за женщина, и понимая, что никто их не увидит, Христос согласился. Он последовал за женщиной к ее дому, вошел внутрь вслед за нею и подождал, пока та заглянула во внутреннюю комнату — убедиться, что дети спят.

Она зажгла светильник, обернулась к гостю — и, вздрогнув, молвила:

— Господин, прости меня! На улице было темно, и я не могла разглядеть лица твоего.

— Я не Иисус, — сказал Христос. — Я — его брат.

— Ты так похож на него. Ты пришел ко мне за делом?

У гостя слова не шли с языка, но она поняла и позвала его к себе на ложе. Дело было сделано быстро, а после Христу захотелось объяснить, почему он принял приглашение.

— Мой брат считает, что грешники заслужат прощение легче, нежели праведники.

Я нагрешил очень немного: боюсь, недостаточно, чтобы заслужить прощение Божие.

— То есть ты пришел ко мне не потому, что я тебя соблазнила, а из благочестия? Мало бы я зарабатывала, если бы все были подобны тебе!

— Конечно, я соблазнился. Как бы иначе я смог возлечь с тобою?

— Ты расскажешь об этом брату?

— Я с братом почти не разговариваю. Он никогда меня не слушал.

— В твоих словах звучит обида.

— Я не обижен. Я люблю брата. На него возложена великая миссия, и хотелось бы мне служить ему лучше, нежели выходит на деле. Если слова мои невеселы, так, наверное, лишь потому, что я сознаю всю глубину моей неспособности уподобиться ему.

— А ты хочешь быть как он?

— Более всего на свете. Он все делает по страсти, а я — по расчету. Я способен видеть дальше, чем он; я вижу последствия того, о чем он и не задумывается. Но в каждое свое действие он вкладывается целиком, без остатка, а я всегда хоть что-то да придерживаю — из осторожности, из опасливости, или потому, что мне хочется скорее наблюдать и записывать, нежели участвовать в событиях.

— Если бы ты отбросил осторожность, тобою, возможно, тоже овладела бы страсть.

— Нет, — возразил Христос. — Есть те, что живут правилами и накрепко цепляются за свою высокую нравственность, потому что страшатся быть подхваченными ураганом страсти, а есть и другие — которые цепляются за правила, ибо страшатся, что никакой страсти нет и если они отпустят руки, то просто-напросто останутся на месте, нелепые и недвижные; а это для них невыносимо. Живя в тисках железной выдержки, они могут притворяться перед самими собою, что лишь грандиозным усилием воли обуздывают великие страсти. Я — один из таких. Я это знаю — и ничего не могу поделать.

— По крайней мере, знать о том полезно.

— Если бы мой брат захотел поговорить об этом, он бы сложил незабываемую притчу. А я могу только описать, что происходит.